Чтение онлайн

Сравнение человека с вещью немного остудило голову Филиппа, и он впервые задумался о статусе, в котором находилась на хуторе сестра покойной Насти. Вывод был неутешительным: начав с ухода за детьми, Татьяна как-то незаметно перебрала на себя всю женскую работу в доме – от уборки и до приготовления еды, вот только прав при этом она себе не нажила – и не хозяйка, как бы, но и не прислужница.

«Нет, не всю женскую работу», – снова шевельнулся в голове Филиппа корыстный червячок, когда, случайно посмотрев в окно, в очередной раз он увидел женщину возле дверей конюшни с Яковом. «А что, интересная мысль, сосватаю их, и Татьяна в доме насовсем останется, не надо будет чужого человека нанимать», – закралось в голову крамольное, а ночью Филе привиделось, будто сестрица почившей супруги в цветастой пышной юбке танцует посреди двора. Проснулся он, как с перепугу, в холодном поту. Сердце его так гулко стучало, словно прежде он ни минуты не спал, а куда-то бежал или кого догонял. Отдышавшись немного, прислушался – в детской половине, как недавно стали называть вторую, чистую часть дома, заходилась в крике Прасковья.

Подождал в надежде, что Татьяна, как всегда, успокоит ребёнка, но время шло, дитя не унималось, а голоса свояченицы не было слышно. «Уснула нянька, что ли?» С растущим раздражением поднялся с лавки, чтобы пойти успокоить Параску, как взгляд его вдруг скользнул в окно. «Матерь Божья!» – сам по себе открылся рот. На улице в сиянии полной луны стояла Дева. Точёная фигура, высокая грудь, тонкая талия, длинные ноги… Забыв о плачущей дочери, Филипп тайком продолжал наблюдать, как женщина, купаясь в лунном свете, подняла вверх руки, непринужденно собрала волосы в пучок и потянулась – легко и беззаботно, словно кошка.

«Господи!» – забывшись на мгновение, Филя подался вперёд, да так, что со всего маху стукнулся лбом о стекло. Удар привёл его в чувство. Дыша через раз, он облизался, поймав себя на мысли, что со стороны похож на старого блудливого кобеля, вытер о рубашку вспотевшие ладони, которыми несколько минут назад чуть было не гладил упругие женские бёдра, взглянул обратно в окно – никого. Разочарованно потёр кулаками слезящиеся глаза, посмотрел ещё раз на улицу и снова не увидел ровным счётом никого – незнакомку будто корова языком слизала.

– Надо же, причудится такое! – протянул разочарованно, помотав головою, прогоняя остатки недавнего сна.

Поспешно вышел во двор. Всё ещё надеясь, что женщина где-то неподалёку, обвёл бессмысленным взглядом дом, хозяйственные постройки, но, никого не обнаружив, зачерпнул с кадки возле колодца студёной воды, плеснул себе в лицо, потом ещё раз, и ещё, а дальше засунул голову в кадушку, и, окунув её несколько раз, отряхнулся, как собака. И даже после этого ему не сразу удалось унять мучительное желание, охватившее всё его неутоленное естество.

– Может, пора жениться? – вырвалось невольно, заставив обернуться, чтобы убедиться, что это сказал он сам, не кто-то иной, но ответила лишь его напряженная плоть.

Будто сама по себе, аж мурашки по коже, вспомнилась Авдотья, словно Филипп только вчера встретился с ней в тесных сенях. Он и тогда понимал, что встречи эти были не случайны, что Дуня нарочно караулила его, чтобы, когда никого нет с ними рядом, пройти, дотронувшись до него в темноте. Но тогда жива была Настя, другие женщины его не интересовали, сейчас же совсем другое дело, сейчас он – одинокий вдовец с двумя малыми дитями, поэтому никто не осудит его, когда он надумает в дом хозяйку привести. Прислушался. Дочка плакать перестала. Из детской половины привычно слышался мерный скрип колыбели и монотонное: «А-а-а! А-а-а!» «Наконец-то проснулась, клуша!» – подумал уже незлобиво, озираясь вокруг.

Утром, чуть начало сереть, Филя выскочил на улицу. Буквально пядь за пядью он обшарил весь двор в поисках следов присутствия таинственной незнакомки, но ничего, кроме отчетливых отпечатков коровьих копыт и Яшиных сапог, не нашёл. «Не успел!» – решил разочарованно, не теряя надежды, что ночью всё повторится снова.

Вечером, лишь только первые сумерки спустились на землю, он занял удобную позицию у окна и замер в жадном предвкушении. Увы, за целую ночь никто во дворе не появился. Не случилось ничего и второго, и третьего дня его неусыпных бдений.

К концу недели изможденный, дотла отупевший от постоянного напряжения и непомерной усталости, Филипп еле держался на негнущихся ногах. После захода солнца, присев возле стола, он уронил тяжелую голову на сложенные в замок руки, широко зевнул и чуть было не заснул, если бы не назойливый комар, вонзивший жало прямо ему в нос. «Ах, ты ж нечистая! Ишь, кровопивица, что надумал!» – лягнул себя по лицу, оторвал от столешницы нездоровую голову и тотчас увидел, как за окном, в аккурат напротив него, женщина, что приходила на днях, облачается в тонкую, почти прозрачную сорочку до пят. Грациозные движения её были наполнены неведомым волнением и чем-то ещё, чего он не мог объяснить – загадочным, будоражащим кровь, неземным…

Сон как рукою сняло. «Прозевал!» Судорожно сглотнув, Филипп подскочил, будто ужаленный. Больно задев макушкой низкую притолоку, он выбежал во двор. И снова, как прежде, никого. Тогда, очертив палкой круг, где, как ему показалось, только что одевалась ночная искусительница, он пристроился на призьбе* под окном, да так и просидел, в чём был, чтобы случайно чего не пропустить, до самой утренней зари, съёжившись от ночной сырости и прохлады. На рассвете Яков, выгоняющий на выпас стадо, с нескрываемым удивлением наблюдал, как тяжело дыша хозяин ползает на карачках посреди двора, длинной палкой отгоняя от себя ничего не понимающую домашнюю скотину.

И снова его ждала привычная засада. Добрую неделю он караулил незваную гостью и всё насмарку – вместо прежних Яшиных и коровьих следов, в очерченном ночью кругу находились только отпечатки его собственных колен и ног. От жестокой обиды и бессилия помутилось в мозгах. Вцепившись обеими руками за голову, чтобы случайно не хватил удар, он упал на землю и забился в нервном припадке. Так и нашёл его возвращающийся с выгона Яков: недвижимого, с перекошенным от нестерпимой боли и страдания лицом, лежащего, скрючившись, посреди двора в густой пыли вперемешку с коровьим навозом и куриным помётом.

Очухался Филипп только на следующий день, а заговорил и того подавно. Просто лежал, обиженно вытянувшись в струну, уставившись незрячими глазами в толстую потолочную балку над головой. Порой он тревожно вздрагивал, раздражённо отмахивался от надоедливых мух, но вставать и говорить не торопился – думал. А потом его прорвало, да так, будто весной бурлящий поток. Духовником на время, по обоюдному согласию, стал Яков. Намеренно скучая, он терпеливо выслушал больного, потом, как ни в чем не бывало, спокойно проронил:

– Если нравится, женись.

– На ком? На навке*? – опешил Филя. – Ты часом не свихнулся головой, с утра до ночи сидя в своем сарае?

– Зачем на навке? Женись на Татьяне, – сделал Яша вид, что не обиделся.

Теперь пришла очередь удивляться Филиппу. Перед его глазами возникло багровое, с синюшным оттенком лицо Настиной сестры, её безликая, нескладная фигура, худые, с длинными костлявыми пальцами руки, такие же худые, будто нарочно вытянутые ноги, а там, где у других женщин находилась грудь, жалкие, практически неприметные, крохотные бугорки. «Жердь жердью, а не баба! Оглобля*», – подумал в сердцах, а вслух огрызнулся: