Чтение онлайн

Человек-скала заворожил его своим магнетическим взглядом. Ничего удивительного в этом Чирков не увидел.

Наконец Калугин оторвался и отошел от двери. Лицо ничего не выражало, но в глазах что-то вроде легкой растерянности.

– Он всегда вот так стоит, – сопровождая его в дежурку, пояснил Ревякин. – Уже третьи сутки подряд. Все время на дверь смотрит. И не сдвинется. Статуя какая-то, а не человек…

– У нас колония, а не скульптурная галерея, – неприятно усмехнулся Калугин.

– Да нам-то что, пусть себе стоит. Лишь бы только не бузил, – пожал плечами прапорщик. – Он же не ест, не пьет, даже не отливает. Все бы так – экономия была бы…

– Ну да, – кивнул дежпом. – На унитазы не надо было бы раскошеливаться…

– Не ест он и не пьет, – тихо сказал Калугин.

Как будто сам к себе обращался.

– Я знаю про голодовку. И другие знать будут. Если уже не знают… Этот Космач – еще тот субчик…

– Одно слово, вор в законе, – кивнул Ревякин.

– Да какой он вор в законе? – с каким-то фальшивым презрением отмахнулся Калугин. – За бабки корону купил.

Сухарь, апельсин. Таких сейчас вагонами к нам гонят…

– Ну не знаю я, апельсин он там или сухарь, – показал свое несогласие прапорщик. – Но порода в нем чувствуется. Крепкая порода. Железо!…

– Железо гнется, – усмехнулся майор. – И ломается… Ломать его надо.

– Вы – начальство, вам видней, – неодобрительно пожал плечами Ревякин.

За эти сутки, так же как и Чирков, он проникся уважением к человеку-статуе. И, как итог, зла ему не желал. Но и защитить его не мог. Даже если бы хотел…

– Камера у нашего вора плохая, – продолжал Калугин. – Жарко, душно, водичка под ногами хлюпает, да еще и с потолка капает. Зато во второй камере сухо и комфортно. Особенно если прокладками «Олби» пользоваться… Кстати, прокладки нашим девочкам завезли?

– Не положено, – буркнул себе под нос Ревякин. – И девочки – тоже не положено…

– А не надо девочку дожить. Ее ставить надо. Раком! Чтобы на всю длину вошло!…

Чиркову пришлось приложить все усилия, чтобы презрение к майору Калугину не прорвалось наружу. Как он может говорить такие вещи, да еще с насмешкой?…

Служба Чиркова устраивала. Работа непыльная, иногда можно подкалымить, до родной деревни рукой подать. Солдафонская грубость сослуживцев – дело привычное. Не в институте же благородных девиц воспитывался. Два года армии за спиной, здесь, на зоне, уже третий год. Сам по-волчьи выть умеет. Единственное, к чему он никак не мог привыкнуть, это мужеложство. Мерзость несусветная. Еще как-то можно понять, что зэки штампуют петухов и лезут к ним под хвост. У них по жизни вывернутые наизнанку представления о нравственности. А вот начальство… Тот же майор Калугин, он же офицер, примерный семьянин – двое детей растут, с женой душа в душу живут. И как он может так спокойно относиться к столь отвратному явлению? Да еще говорить о нем в таком похабном тоне. Раком, на всю длину… Тьфу!…

Так и это еще не все. Калугин не только не препятствует распространению петушиной заразы, он еще и культивирует эту болезнь. Вторая камера – это самая натуральная пресс-хата. В ней обитают четыре урода с куриными мозгами. Двое из них – педики по жизни, с воли дырявыми пришли. Двух других опетушили уже на зоне. За дело опустили, за то, что в свое время девчонку в извращенной форме изнасиловали.

Все четверо – изгои. И если бы не пригрел их Калугин, до конца срока гнить бы им в петушином углу. А так у них отдельная камера, определенный комфорт, сытная пайка и для вонючих отростков есть применение…

Колония общего режима. Плюс отмороженный смотрящий со своей отмороженной кодлой. Отсюда полный беспредел везде и во всем. Так что петушиной братии на зоне вагон и полная тележка. Но Калугин пригрел не кого-то там, а эту четверку. И все потому, что выблядки эти здоровые, как мамонты, и сильные, как паровые машины. Выстоять в схватке против них практически невозможно. И если обитатель восьмой камеры попадет под их пресс, спасения ему не будет. Он вор в законе, по факту человек-глыба. Но Чиркову самому лично приходилось видеть, как огромные каменные валуны рушатся с высокой скалы, летят в море. Грохот, фонтаны брызг, а потом тишина – слышно только, как бьются о берег волны. А валунов уже нет. Погребла их морская пучина.

Опустила на дно морское. Так и вора в законе Космача хотят опустить…

Чирков был против этого. Не для того рождается человек, чтобы становиться петухом. Но что он мог поделать в этой ситуации? Как он мог пойти против Калугина?…

Сложно стать вором в законе. Но куда труднее остаться в этом звании. Шесть лет зоны за кражу, несколько лет жизни в ранге крупного криминального авторитета, бизнес и войны за сферы влияния, кровь, смерть – все это так непросто. Но куда тяжелее третьи сутки недвижимо стоять посреди камеры. Невыносимо трудно. Невыносимо. Но Родион держался.

Превозмогал себя и держался.

Камера тухлая во всех отношениях. Тухлый воздух, тухлая духота, тухлая сырость. Ночью можно спать на дощатом стеллаже, который днем намертво пристегивается к стене.

От подъема до отбоя можно только стоять. Чтобы у заключенного не возникло искушения присесть на пятую точку опоры, пол заливается водой. Есть только одно место, где можно стоять так, чтобы вода не поднималась выше верхнего среза подошвы. Шаг в сторону, и нога утонет по самую щиколотку. Такие вот мокрые дела.

Такой житухе могли бы позавидовать только йоги. Родион себе не завидовал, но держался не хуже йога. Кум и хозяин хотят сломить его, доказать, что он самый обыкновенный, ничуть не лучше других. На самом деле это так и есть – Родион никогда не считал себя солью земли, без нужды не возносил себя над другими. Но менты хотят его принизить, поэтому он просто обязан доказать, что он выше них самих и их подлых уловок. И он доказывает… Он уже давно не чувствовал под собой ног, тело окаменело, глаза остекленели, застряли в орбитах. Он уже давно должен был сдаться. Но он держался. И продолжал возвышаться посреди камеры чугунным изваянием. Он не знал, сколько прошло времени с момента его заточения – сутки, двое, неделя, месяц? Не знал, сколько мучений впереди…

Дверь камеры открылась, перед глазами всплыло лицо вертухая. Родион даже не пошелохнулся. Вот если бы он объявил, что срок заключения истек… Но вертухай только появился и тут же исчез. Зато в объективе воспаленного взгляда замаячила другая ментовская рожа. Майор Калугин, болт ему навстречу…

– Отомри! – с наглой насмешкой велел он.

Родион демонстративно смотрел куда-то мимо него.

– Что, крутого из себя строишь? – начал заводиться кум. – Зря стараешься… Ну простоял ты двое суток без жратвы, ну и что? Ну обоссал под себя всю хату, и что дальше?… Космачев! Ты меня слышишь?