Чтение онлайн

Как и какими словами объяснить, что это такое – полтора часа борьбы с беснующимися волнами и вырывающимся из рук штурвалом? Борьбы, сопровождаемой непрерывными заклинаниями, чтобы не встал главный мотор – и все это без святого для моряка и совершенно не важного для торгаша запаса плавучести?

Обойти район дельты, где воды реки Санага встречались с водами океана, было никак невозможно, и многие плоскодонные паромы, пригоняемые в Африку откуда-то с греческих свалок, то и дело исчезали здесь вместе с грузом и пассажирами. В строю оставались только испанские и французские «рыбаки», переоборудованные под транспорты, мы, да еще очень опытные и досконально знающие это побережье капитаны на странных и, судя по корявым формам, местного производства паромах, которые приходили с другой стороны, откуда-то с севера.

В самом начале работы в Африке все это вполне соответствовало нашим авантюристическим наклонностям, но под конец третьего месяца народ – даже наша часть экипажа, не говоря уже о гвинейской – устал капитально. Наш маленький коллектив в очередной раз раскололся. Сынок- механик стал доставать чем-то отца-капитана, доводя его то того, что он все время, хотя и вполголоса, отпускал в адрес сына резкие фразы. Друг-помощник тоже что-то зудел все время.

Я видел, что кэп начинает сдавать. Он все чаще прикладывался к виски, и это было плохо. Я и сам в то время мог позволить себе расслабиться и согреться, но ведь кэпу было уже за 60. И расслабиться, когда экстремальные ситуации сменяют одна другую, а близкий человек постоянно сверлит мозг, он уже не мог, даже приняв дозу вискаря.

Последняя капля упала в день, когда у меня разболелось ухо. Боль была адская, я не мог даже повернуть головы. Второй механик отстоял уже две вахты подряд. Мы шли в Дуалу (Камерун) наполовину загруженные вином, нам предстоял вход в трубу и полтора часа дурдома. Все привычно, только я валялся с сильнейшей болью и с мешком нагретой соли на голове. Помогало мало, плюс поперла еще и температура, которая перевалила за 38 градусов и продолжала расти. И тут, после почти часовой болтанки, кораблик самостоятельно скинул ход.

Это почувствовали сразу все. Заход в трубу – это нервы, и малейшее сотрясение немедленно отдавалось в мозгу в виде панического всплеска. А здесь – сброс оборотов и верчение кораблика волчком.

Решив, что это результат чудачества механика, как обычно спорившего в рубке с отцом, я выматерился и пополз из кубрика в машину. Я хотел отрегулировать работу двигателя, но услышал, что не все его цилиндры работают, и мало того – он вот-вот совсем заглохнет. Топливо в расходном танке имеется, значит, что-то с насосом или регулятором, так как эти два органа машины взаимосвязаны. Докладываю в переговорную трубу что и как и слышу как кэп кого-то посылает к дьяволу и орет мне, что нужно еще 20 минут чтобы выйти из турбулентного потока.

Подперев рычагом планку регулятора, чтобы не было забросов на нулевую поддачу и движок случайно не захлебнулся, я распер себя между механизмами, чтобы хоть как-то спастись от качки и приготовился тупо ждать, когда закончится эта пытка. Потом взрыв в голове, и я прихожу в себя уже в темноте и тишине, сидя на пайолах в машине с дикой болью в ухе и в прилегающем к нему мозгу.

Качка была терпимой. Главный двигатель стоял, кто-то пытался запустить генератор. Скорее всего, бросили якорь и на выборке генератор выбило из цепи, подумал я и полез из машинного отделения наверх. Весь экипаж, похожий на стаю мокрых черно-белых ворон, сидел на мостике. По палубе гуляли волны. Якорь не зацепился, и нас развернуло лагом к волне. Кэп безуспешно пытался запустить генератор дистанционно. Хорошо, что идем полупустые в Дуалу, а не обратно – груженые под завязку.

Боль не проходила. Я отодвинул от пульта второго механика, продолжавшего что-то истерично шипеть и со второго раза запустил дизель-генератор. Помощник перебрался на бак и потравил цепь электро-мотором. Нас сразу же поставило правильно, качка стала размеренной и вполне терпимой.

Я не стал участвовать в разборках земляков, но, собрав вокруг себя гвинейцев, объяснил им через переводчика, что нужно не бояться (мы с корабликом еще не такое видали!), а помогать мне, чтобы всем нам дойти до Дуалы.

Я спустился в машину и увидел то, чем меня звездануло по больному уху. Это была пятикилограммовая скоба для демонтажа головок с главного двигателя. Накануне я устроился аккурат под ней, а когда державший ее трос ослаб от качки, она выскочила со своего места и наказала меня за все, что я сделал и не сделал.

Но на этом неприятности не закончились. На двигателе заклинило топливный насос высокого давления, и температура у меня поднялась до 39 градусов, судя по последнему замеру. Спустив отстой с расходного танка, я понял, что в топливо попала соленая вода, которая при болтанке попала в топливопровод.

Я спустил под пайолы треть бака, оставив достаточное количество чистого топлива, чтобы дойти до порта. Потом с помощью гвинейского механика – уже не помню, как и с помощью каких команд – заменил 6 штук плунжерных пар, запустил двигатель и улетел в беспамятство прямо в машинном отделении.

Очнулся уже на диване в кубрике, с компрессом из уксуса на голове и горячим песком на ухе. За мной ухаживал кэп, только горячий песок на ухе делал бесполезным охлаждающий компресс на голове. Температура была уже под 40. Кэп сказал, что мы дошли, только главный движок опять заглох, причем прямо на швартовке, так что кораблик пришлось подтягивать к причалу руками.

И индусы, сказал кэп, уже загрузили пароход и требуют отхода в Бату, потому что деньги капают. Что будем делать? Я спросил, привезли ли топливо, на старом с водой мы далеко не уйдем, а поскольку причину поломки не знаем, то нужно брать из другого танка, чистого. Топливо залили, сказал капитан, а насчет того, чтобы отправить меня в больницу индусы и слушать не хотят.

Правда, они привези какого-то врача, который вколол мне обезболивающее и все недоумевал, как и где можно простудить ухо при такой жаре?

Я кое-как спустился в машину и осмотрел двигатель. Остаточная вода в топливопроводах заклинила две плунжерные пары насоса, который нам с гвинейцем и предстояло перебрать. Второй механик совсем отошел от дел, заявив, что по приходу в Бату ни секунды не останется на борту и чтобы мы отстали от него со своими ремонтами.

Ну что же, значит, буду полагаться на гвинейца. Немного погодя капитан тоже спустился в машину с вентилятором в руках, и мне стало получше. А еще через час, прокашлявшись, главный мотор заурчал привычным рокочущим голосом, и все мы испытали большое облегчение.

Вот только ухо мое все стреляло и болело. Мне было совсем плохо, хотелось спать, и я с трудом дополз на карачках до дивана.

Мы все-таки ушли и благополучно пришли в Бату, и доктор Хустино, директор госпиталя забрал меня на своей маленькой машине «Сеат Панда». В лаборатории подтвердили диагноз: малярия 3 креста, максимум.

Все это я узнал на вторые сутки, когда оклемался после кучи капельниц и увидел над собой черное лицо. На приличном русском языке с использованием родных оборотов лицо произнесло что-то вроде «…твою мать, наконец-то очнулся, з….л ты тут всех»