Чтение онлайн

— Мы не замахиваемся, — сказал Алишер, — мы просто хотим, чтобы ты повиновался законной власти, а не кучке самозванцев.

— Для военного человека вся власть — это непосредственный начальник, для меня, стало быть, командующий округом. Все иное — от лукавого. Усложните эту простую схему, и начнется анархия, с чем мы уже сегодня столкнулись. О ее последствиях в военное время не стоит даже говорить.

— Почему же не стоит? — не выдержал Ветров. — Войны выигрываются не одним безропотным повиновением. Умные головы давно отметили, что покладистость начальника более важна для успешной карьеры, чем для победы над неприятелем.

— Зато другая умная голова говорила, что вся твердость воинского правления основана на послушании. И была эта голова не менее мудрая, ибо принадлежала Суворову.

Поскольку дело дошло до цитат и мудрых мыслей, пришлось подать голос и Лабутенко.

— Но ты ведь не солдат, чтобы все время говорить о послушании. Ты — генерал-лейтенант, ваше превосходительство. И Суворов в своих требованиях был не одинаков. Вспомни: «Солдату — бодрость, офицеру — храбрость, генералу — мужество». Вряд ли оно нужно, чтобы безропотно повиноваться непосредственному начальнику.

Ильин задумчиво оглядел салон и наткнулся на взгляд угрюмого десантника. Какое-то смутное видение промелькнуло перед его взором.

— Кажется, мы с вами где-то встречались?

— Встречались, — подтвердил тот, — под Кандагаром.

«Ах, Афганистан! Да, там было немало встреч».

Петров заметил равнодушный взгляд генерала и напомнил:

— Вы приказали мне взять один кишлак. Я подозревал, что «духи» устроили там ловушку, и предлагал проверку. Но вы очень торопились, настаивали, и в результате — двенадцать «ноль двадцать первых». Зря погибли.

Ильин стал припоминать. Действительно, был такой случай. В Кандагар прибыла группа журналистов, и ему предписывалось свозить их в селение, только что освобожденное бойцами афганской народной армии. Но те воевать не захотели, пришлось приказывать своим. Тогда действительно оказалось много убитых — тех самых «ноль двадцать первых», как они значились в сводках. Их пришлось спешно вытаскивать, прежде чем запускать журналистов. Но что значит зря? На войне напрасных жертв не бывает.

— Сожалею, — сказал Ильин, — или у вас ко мне претензии?

Петров скрипнул зубами.

— У меня к себе претензии, теперь мучаюсь и никак за ваш приказ не спрятаться.

В салоне стало тихо.

Ветров тяжело вздохнул и заговорил о том, что над каждым довлеет груз грехов и им, не приученным отдавать душу на покаяние, особенно тяжело. Но нужно хотя бы не прибавлять новых и сейчас не взять на себя грех пролития родной крови. Тут все страхи должны отступить.

«Ой ли, — подумал Ильин, — ведь ваши страхи с моими не сравнить. Прикиньте-ка, кто чем рискует. Вы, ребята, на пенсии или у ее порога, мне же по чину еще служить и служить. Хорошо, если просто погонят, но могут быть и последствия».

Алишер подтвердил:

— Твой вклад может быть самым весомым, но и риск по вкладу. Если эта свора одержит верх, тебе несдобровать. Но вряд ли такое случится, во всяком случае, долго удержаться у власти они не смогут. Народ победил страх, и в прежнее состояние его не вернуть. Ты убедился сегодня сам: офицеры не испугались принять опасное для себя решение и заявить о нем. А ведь им много опаснее, чем тебе: ни выслуги, ни пенсии, да еще трибуналом пригрозили. Зато в случае победы у тебя помимо чистой совести откроется дорога к новым высотам. Для тех, кто активно служит, такое соображение тоже нельзя сбрасывать со счета.

Ох, уж этот Алишер, всегда отыщет чувствительную струну. Ильин поднял трубку радиотелефона и приказал доложить обстановку. Явился разведчик и стал докладывать. Сведения, по его словам, крайне противоречивы. Отмечается интенсивное передвижение военной техники в Москве и на подступах к ней. В частности, передают, что по Можайскому шоссе движется Витебская дивизия ВДВ. Много разговоров о предполагаемом штурме здания российского правительства, но штурма пока нет. Особых беспорядков, кажется, не наблюдается, хотя приводят случаи столкновения гражданского населения с военными и даже со смертельным исходом…

— И это называется отсутствием беспорядков? — раздраженно сказал Ильин.

— Трудно говорить определенно. Об одном столкновении известно наверняка, там горела БМП и были жертвы. Корреспонденты передают, что видели только что сооруженный березовый крест…

И тут в рассветной тиши зазвучала музыка.

Ильин вопросительно посмотрел на разведчика.

— Это Ростропович, играет в память о погибших.

— А он-то как здесь оказался?

— Передали, что специально прилетел и находится в Белом доме.

Владислав Кириллович открыл дверь. Виолончель зарыдала громче. Густые протяжные звуки прерывались тонкими всплесками — казалось, что это вырывается наружу трудно сдерживаемое страдание. Скорбь звала ввысь, поднимала над суетой, и Ильин с горечью подумал, что те жертвы, к которым он невольно причастен, не всегда оправдывались побудительными причинами. А в Афганистане, как теперь становится ясным, не было даже высокой цели, на которую принято списывать все.

Он вдруг ясно представил себе солдатика с запрокинутой на тонкой цыплячьей шее головой. «Духи» отрезали ему ноги и предусмотрительно перетянули ремнями, чтобы бедняга не истек кровью, прежде чем товарищи заглянут в его наполненные мукой глаза. И еще вспомнился только что прибывший из училища розовощекий юноша, который выступал на митинге и клялся отдать все за счастье братского народа, «если понадобится, то и жизнь». Контуженный и захваченный в плен в первом же бою, он к вечеру был подброшен обратно, окровавленный, лишенный мужского достоинства — да не родит от него никогда русская женщина. И как же потом озверевшие воины-интернационалисты с помутненным рассудком мстили за своих товарищей, не разбирая, где стар и млад! Вооруженные люди взращивали посеянные безответственными политиками семена ненависти и не чувствовали своей прямой вины за страшные всходы. А те так переплелись, что не поддавались никакому распутыванию. Чтобы спасти землю, надлежало уничтожить все: и хорошее, и дурное. Так стоило ли засевать вообще?

Он всю жизнь воспитывал в себе послушание, доведя его до главного правила, способа существования. Сначала действовал авторитет воинских законов, предписывающих безусловное повиновение старшим, потом авторитет самих старших и уверенность в том, что они знают нечто большее. А по мере продвижения по службе становилось очевидным, что носители высших интересов — вполне заурядные люди. И даже когда механизм возникновения очередной высокой глупости был вполне очевиден, у него не доставало сил, чтобы остановить его или хотя бы подрегулировать. Вот доберусь, думалось, до главного рычага, тогда и остановлю, а в положении колесика нужно просто правильно вертеться.

И все же, что это с ним сегодня творится? Кто навевает крамольные мысли? Ребята, уверенные в своих действиях, выходящие из повиновения офицеры или музыка, которая каким-то непостижимым образом проникает в душу и рвет ее на части? Конечно, сегодняшняя кровь может стать витком нового кровопролития, ему нужно поставить заслон. Но почему это должен делать он, генерал Ильин? Ведь перед ним такой высокий барьер…

— Барьер, Сережа, у всех одинаков, просто твой на другом уровне, — сказал Ветров.