Чтение онлайн

— Чем могу помочь? — спросил голос. — У вас проблемы?

Мне казалось, что голос доносится издалека, через время и расстояние, но все же это был человеческий голос, вежливый, беспристрастный, неопределенного пола.

— Да, — сказал я. — Похоже, так.

— Что за проблема?

— Не знаю, — ответил я. — По-моему, я умираю.

— У вас боли?

Этот вопрос не показался мне дурацким. Он показался мне интересным.

— Нет.

— Кровотечение?

— Нет.

Затем, ясно и коротко, что даже тогда показалось мне чрезвычайно странным, я перечислил симптомы:

— У меня головокружение. Тяжесть в груди. Тошнит. Я не чувствую руку. Проблемы с дыханием. Не могу встать.

— У вас инфаркт, — без колебаний заявил голос.

— У меня?

— Да. Где вы находитесь?

— В кабинете. На полу.

— Оставайтесь там, — велел голос. — Помощь уже близко.

Что за чудесные слова, подумал я. Что за прекрасная система. Если бы я умер, размышляя об этом, я бы умер счастливым.

Я лежу на полу. Я спокоен. Я чувствую себя так, словно я (именно я, а не комната вокруг и не весь мир) уменьшаюсь. Как будто я съеживаюсь, становлюсь компактнее. В этом не было элемента принужденности. Это было мирное, приятное убавление. Я даже почувствовал некоторое раздражение, когда прибыли работники «Скорой помощи» и занялись мной. Не могу сказать, как быстро они приехали. Может, в течение нескольких минут или часов. Я то выплывал из сознания, то снова вплывал в него. Ни боли. Ни страха, ни, что еще удивительнее, сожаления. Приятное, соблазнительное состояние. Подозреваю, что они прибыли довольно быстро. Они вошли без проблем — когда я дома, я не запираю входную дверь. То, что происходило дальше, я помню отрывками. Двое молодых людей в униформе. Квалифицированные, умелые, вежливые. От одного из них пахло свеклой. Я помню, что они прямо в кабинете присоединили меня к чему-то вроде диагностического аппарата. Раздался тихий механический шум. Я услышал, что один из мужчин сказал: «Этого парня надо забрать». Потом я оказался в санитарной машине, под капельницей. В какой-то момент я, должно быть, открыл глаза. «У вас инфаркт», — объяснил один из молодых людей. Меня вытащили из санитарной машины и повезли на каталке в больницу Дартмут-Хичкок, в Центр репродуцирования, где я довольно долго лежал на столе. (Я тщательно заменяю псевдонимами имена людей и названия мест, включая больницу, куда меня привезли, но не сомневаюсь, что при желании меня легко смогут разыскать. Предполагаю, что так и будет. Но я не подвергну опасности женщину, которую называю Анной.) Как я узнал впоследствии, врачи ожидали повторного инфаркта. Этого не случилось, и мне по старинке сделали ангиопластику. Я, разумеется, этого не помню. Оказалось, что две артерии опасно сужены, одна блокирована на сто процентов, другая на восемьдесят. Мне вставили два стента. [4] Врачи проделали все стандартные процедуры, потому что, как мне сказали, инфаркт был обширным, и я запросто мог умереть. Я пробыл в больнице три дня. Потом я уже смог ходить сам, и меня выписали. Пока было невозможно узнать, насколько серьезна болезнь моего сердца. Надо подождать шесть-семь недель, «чтобы все устаканилось», как выразился кардиолог, и тогда врачи смогут оценить мое состояние. То есть мои шансы возросли.

В больнице было не так уж плохо. Народу было мало, и мне предоставили отдельную палату без дополнительной оплаты. Я спал. Немного ел. Читал газеты. Телевизор, кажется, не выключался. На грани жизни и смерти я не испытал никаких откровений или пророческих видений, не пришел к эпохальному пересмотру своей жизни. Необычным было лишь то, что я оказался более слабым, более хрупким, более усталым. Мне казалось, что на мою грудь упало дерево. Я знал о жизни и смерти не больше, чем раньше, до приступа. Кроме докторов, медсестер и прочего персонала больницы, ко мне никто не приходил, никто не звонил. Как только мне стали вводить меньше успокоительных и болеутоляющих и я получил возможность ясно соображать, я вспомнил Анну.

Я позвонил ей на мобильный, хотя она строго-настрого велела мне этого не делать. Был ранний вечер понедельника.

Она оказалась у меня дома.

— Дверь была открыта настежь, — сказала она. — Я вошла и решила подождать тебя. Ты не пришел. Я осталась.

Я объяснил ей, что произошло.

— Господи боже. Как ты себя чувствуешь?

— Я устал. Слегка потрясен. Впрочем, сильно потрясен. Просто шок.

— Да уж, — согласилась она.

— Тебе там удобно?

— Да, — ответила она. — Очень. Спасибо. Я чувствую себя как дома. Ем твою еду. Я не знала, где ты собирался положить меня спать. Поэтому заняла комнату, похожую на комнату для гостей. Цветы чудесные.

— Хорошо, — ответил я.

— Конечно, с моей стороны это наглость, — сказала она, — незаконно вселиться в твой дом. Но я не могла поехать в мотель.

— И правильно. Я все для тебя приготовил. Я рад, что ты осталась.

— Дом очень милый. Везде такая чистота.

— Я старался, — сказал я. — Не успел закончить.

— Ты чуть не убил себя этим.

— Не думаю, что из-за этого.

— Никто не должен знать о моем приезде, — сказала она. — Мы не должны связываться.

— Не понимаю. Но тебе виднее.

— Когда тебя выпишут?

— Наверное, завтра, — ответил я. — Не знаю, во сколько. Ты оставайся там.

— Останусь. Я проделала длинный путь. Кстати, может, тебе что-нибудь нужно? Только скажи, где это взять.

— Не могу ничего придумать, — признался я. — Новое сердце. У тебя достаточно еды?

— Достаточно. Как ты доберешься до дома? Я бы предложила забрать тебя, но это не самая лучшая идея.

— Я собирался вызвать такси.

— Значит, увидимся завтра, — сказала она. — Больше не звони.

Мне начала надоедать такая секретность. Я пережил инфаркт, оказался на пороге смерти, а эта чужая старуха (она была на год старше меня) поселилась в моем доме и настойчиво отказывалась давать объяснения. Мне уже казалось, что ей просто нравится быть таинственной, неприступной и держать все под контролем. Не будь я таким слабым, я бы рассердился. Но я был, наконец-то оправданно, поглощен собой и своим несчастьем. Я стал почти идеальным солипсистом, наблюдающим за каждой пульсацией на попискивающем мониторе возле кровати и самостоятельно контролирующим любой едва различимый, возможно, воображаемый приступ боли.

Перед самой выпиской я посетил кардиолога. Он пожелал знать, как я себя чувствую.

— Ужасно, — ответил я. — Словно гигантская отбивная.

— Так и должно быть. Не исключена и послеоперационная депрессия. Могу выписать вам рецепт, чтобы смягчить ее.

— Мне это не понадобится.

— Все равно выпишу, на всякий случай, — сказал он. — Примете, если понадобится.

— Спасибо.

— Я хочу поговорить с вами о том, что будет дальше. Вы готовы?

— Не уверен, что хочу знать.

Он расценил мои слова как шутку. Но я не шутил.

— Я хочу увидеть вас снова через семь недель. Одна из медсестер позвонит вам, чтобы назначить время. Разумеется, если за это время что-нибудь произойдет, возникнут какие-то трудности — они, несомненно, возникнут, — если вы почувствуете дискомфорт, боль, не стесняйтесь позвонить мне. Но, надеюсь, все будет в порядке. По крайней мере, сейчас.

— А потом?

— Ну, — произнес он, — посмотрим. Мы осмотрим ваше сердце, проведем тесты, оценим травмы и решим, в какую сторону свернуть.

— Какие есть возможности?

— Их три, — сказал он. — Если ваше сердце повреждено минимально или умеренно, то определенной диеты, спорта и, так сказать, изменения образа жизни вкупе с лечением вполне хватит, чтобы вы и ваше сердце выздоровели.

— Я не занимаюсь спортом, — ответил я. — И ем все подряд.

Он улыбнулся.

— Вы захотите это изменить. В любом случае.

— Звучит ужасно.

— Может быть, и так, — сказал он. — Если повреждения окажутся более существенными, можно рассмотреть возможность шунтирования. Это простая процедура. Эффективная. И выздоровление идет неплохо.