Чтение онлайн

На следующий день инструктор штабс-капитан Андреади, пользовавшийся репутацией блестящего летчика, взлетел на своем аэроплане и, проделывая крутые крены «не хуже Нестерова», неожиданно сорвался с крутого виража и разбился насмерть.

Петр Николаевич, мрачный, как туча, долго стоял у обломков аэроплана. «Андреади… Тот, что прославился в позапрошлом году перелетом из Севастополя в Петербург. Представляю, как эта катастрофа отозвалась в сердцах учеников!..»

Вечером, по просьбе начальника школы, Нестеров сделал доклад о причинах гибели инструктора.

— …Дмитрий Георгиевич стал жертвой старого, неправильного метода пилотирования, когда не учитывалась перемена функций рулей при глубоких виражах…

Вернувшись в Киев, Петр Николаевич часто стал уединяться с механиком Нелидовым. Оба в коротеньких кожаных тужурках, только у Петра Николаевича — с черным бархатным воротником, они целыми днями лазили по аэроплану, осматривали и ремонтировали его.

Даже Миша Передков не мог узнать, что задумал Нестеров.

Одиннадцатого мая в три часа тридцать минут утра Петр Николаевич и Нелидов взлетели и взяли курс на станцию Быхов. Ветер был попутный, и через три с половиной часа они уже заправлялись бензином в Быхове.

В восемь часов утра — снова в воздухе. Петр Николаевич косился на синие тучи, закрывавшие небосвод на севере. Ветер усилился. Он подбрасывал то одно, то другое крыло, неожиданно поднимал хвост, и вскоре аппарат стал походить на утлое суденышко, бросаемое тысячепудовыми волнами в штормовом море.

Нелидова тошнило. У Петра Николаевича кружилась голова. «До Витебска не дотянем!» — подумал Нестеров и у станции Городок повел аэроплан на посадку.

— Чудн о! — сказал Нелидов, когда они вылезли из аппарата и легли на траву. — Я помню, отправлялся в перелет летчик Васильев. Он выслал три автомобиля для разведки пути, заранее отправил наблюдателей. Целый месяц размещал склады запасных частей, получал донесения, посылал телеграммы. А мы с вами только отправили бензин да квитанцию положили в карман. Без шума!

— Шум — плохой попутчик, Геннадий Матвеевич, — отозвался Нестеров.

— Петр Николаевич, — неожиданно виноватым голосом проговорил Нелидов. — Забыл вам передать… Когда вы были в перелете, приходил ваш друг… Запамятовал, как он назвался… «Передайте, грит, Петру Николаевичу, что я уезжаю далеко, вслед за Леной… И пусть его хранит судьба! И вы храните его, пуще глаза своего храните!..» Слово с меня взял, чтоб я берег вас…

«Данила!..» — догадался Петр Николаевич. Он долго молчал и вдруг сказал сердитым, сдавленным голосом:

— Чую — будет гроза. Россия бурлит. Много я облетел городов и селений. И всюду встречал недовольных, гонимых. Дымком мятежа тянет, и его улавливают даже такие нечуткие ноздри, как мои.

Он сорвал травинку и, взяв ее в рот, задумчиво пожевал.

— А с Запада? С неметчины? Оттуда уже давно собираются тучи.

— Да-а… — протянул Нелидов. — В России неспокойно…

Пока они разговаривали, аэроплан и их самих окружила толпа крестьян, работавших в поле. Впереди застыли мальчуганы — сплошь белоголовые, в рваных домотканных портках с одной помочей через плечо.

Петр Николаевич оглянулся, увидал крестьян и сел, наблюдая за тем, как толпа удивленно разглядывала их, точно диковину.

— Здравствуйте, господа! — сказал Петр Николаевич.

— Добрый день! — ответил за всех высокий старик с короткой седой бородой. — А только здесь господ нету. Мужики мы из села Коротьки. И заметьте, все Короткевичи.

— Как, все? — спросил Петр Николаевич.

Морщины старика залучились улыбкой. Стала слышна его хрипящая одышка.

— Все как один! В древности здеся хутор был. Жил мужик Короткевич Василий, имел целую дюжину сынов. Сыны женились, потом женились внуки. Ну, Короткевичи росли числом, множились семьи… Густой корень-то!

— Садитесь! — пригласил Нестеров.

Старик крякнул и сел. За ним сели все остальные. «Душевный человек, — думал старик. — Офицер, а с мужиком разговор у него уважительный: „Здравствуйте, господа!“ Гм! И в глазах у него насмешки не видать…»

— Интересное у вас село! Дружное, наверно?

— А как же! Пришла в село повестка из города: «Короткевичу явиться в суд за потраву скотиной овсяного поля помещика Литвинова». Думали мы, думали. Имя в бумажке не поставлено. Явились в суд всем селом, все шестьдесят три мужика с половиною!

— Почему «с половиною»? — спросил Нелидов.

— А это у нас Короткевич Иван умом попорченый, с японской войны таким пришел. Ну, его «полмужика» и зовем. Судья, увидав такую ораву, разозлился вначале, а как узнал, что все село Короткевичами кличут, рассмеялся, погуторил вполголоса с помещиком Литвиновым и объявил нам:

«Раз все село заступилось за Короткевича Ивана и тем самым взяло вину на себя, всем мужикам села два дня отработать на полях господина Литвинова».

Петр Николаевич рассмеялся, с интересом рассматривая разговорчивого старика.

— Любопытная у вас машина! — проговорил крестьянин, и морщины на его лице вновь залучились улыбкой. — В иных местах приняли бы вас за колдунов. «Не иначе, — сказали бы, — как нечистая сила вас в небо уносит».

Петр Николаевич улыбнулся:

— Я вам расскажу случай, которому я свидетель. Три года назад я с товарищем летел на воздушном шаре. Унесло нас далеко: из Петербурга до Архангельской губернии. Ну, ищем поле, где бы приземлиться.

Ночь. Звезды. Тишина… Вдруг видим — на берегу речонки костер, и рыбаки сидят вокруг него, судачат. И удивительно: нам все слышно. Мужики рассказывают небылицы или бывальщину про попа и дьякона.

Мой товарищ, поручик Николаев, шутник был, весельчага, возьми да и крикни в жестяную трубу — рупор, с помощью которой мы обычно солдатам сверху команду подаем:

— Грешники! Вот вы как божьих-то слуг честите!

Мужики запрокинули назад головы. Что за штука? Темно. Вроде белое облако опустилось и с облака голос. Перепугались, крестятся, дрожат. А Митя мой (это поручик-то Николаев!) вошел в «небесную» роль:

— Слушайте, мужики! Завтра к заутрене сбирайтесь в церковь и, кто в чем грешен, при всем народе покайтесь! Только не перед священником, а перед тем, против кого погрешили. Тогда я вам грехи отпущу!..

Вскоре сели мы, воздушный шар привязали и пошли ночевать в деревню. Утром просыпаемся — стон, шум, крик по всей улице. Спрашиваем у хозяйки: