Чтение онлайн

А я страшна в своем страхе! Со стыда готова провалиться сквозь землю, но до нее еще пятнадцать этажей, которые преодолеваю бегом по лестнице.

Вернувшись домой, слышу шум воды в душе. Надеюсь, Джилли моется там одна. Ну, по крайней мере, никаких мужских одежд вокруг не набросано. По дороге к компьютеру отмечаю, что у нас, в сущности, с приездом сестры теперь не намного чище, чем у валяющейся в депрессии Мел. Сладкоежка Джил повсюду оставила следы своего пребывания в виде оберток от батончиков и конфет. Кухонный робот почему-то никак на них не реагирует, хотя должен бы.

На почту пришло очень странное письмо — ответ от охранной компании. Суть ответа в том, что запись с камеры, установленной на нашем этаже, вполне себе существует, но у них к ней нет доступа! Вроде того что автоматическая передача данных на сервер компании по некой необъяснимой причине была приостановлена. Запись должна сохраниться на домашнем сервере, но помещение, в котором этот сервер находится, располагается на техническом этаже нашего дома, и по еще одной необъяснимой причине они не могут туда попасть. На настоящий момент охранная компания тщетно пытается связаться с управляющей компанией. Но сама камера работает и благодарность мне за оказанное доверие, и все такое! Ну елки палки!

Собираясь сохранить это замечательное письмо, обнаруживаю, что жесткий диск забит какой-то ерундой. Это фотографии. Множество фотографий обычных женщин на улице или в помещениях магазинов или салонов красоты. Женщины на первый взгляд разные. По возрасту где-то от двадцати до пятидесяти. Пролистываю бессчетное количество эти странных изображений, пока не натыкаюсь на фотографии Джил. Кто-то следил за ней: идущей по улице, садящейся в машину, в машины мужчин…

Подтверждение того, что Пал был не единственным “клиентом” моей сестры, меня не трогает. Ну или не так трогает, как проявленное к ней внимание со стороны очередного психа, который так или иначе имеет доступ к нашему компьютеру, а может и в наше жилье.

— Джил! — воплю я не своим голосом и мчусь в ванную.

Шумит пущенная в душе горячая вода, но там никого. Зеркало над раковиной запотело, и на нем проступила корявая надпись из четырех букв: “сука”. И в ней я вижу Его отражение за своей спиной.

Зеркало разбивается, и осколки летят прямо мне в лицо. Поднимаю руки и отступаю на шаг назад. Оступаюсь и плюхаюсь в тазик с веселенькими желтыми утятками. У меня в глазах темнеет, словно опускается занавес над этой нелепой сценой.

Когда тьма вокруг меня вновь расступается, я сижу в тазике, повсюду стекло и потеки крови. Душ выключен, на полу сухо, как будто его и не включали.

Сижу в тазике с порезанной рукой, плачу от боли и ржу как ненормальная. Капец просто!

А еще имею наглость что-то не то думать о Мел! Сама хороша! Галлюцинирую на пустом месте! Очевидно, что никто не включал воду в душе, никто ничего не писал на зеркале и не прятался за моей спиной. Никаких странных фото в компьютере тоже наверняка нет.

Кое-как выбираюсь из тазика и с каменным безразличием выхожу из ванной, не боясь, что кто-нибудь из осколков зеркала мстительно вонзится мне в ступню. Так и есть, место на жестком диске опять свободно. Ничего не было.

Однако я не могу, просто взять и забыть очередное странное видение, сославшись на причуды воображения и усталость. Я знаю, это Он преследует меня повсюду, ухитряясь одновременно мучить и Мел. Он, Его призрак, реален он или нет, постепенно сводит с ума нас обеих, так что дело не в моей новой работе. Нам с Мел каким-то образом необходимо покончить с нашим общим прошлым, и мне ничего лучшего не приходит в голову, как поехать к Нему и спросить лично, какого черта Ему от нас все еще нужно. Где находится тот домик в лесу, я не знаю и не представляю, как бы я могла это узнать, зато адрес, по которому Он провел свое детство, где-то на общедоступных электронных просторах, я помню, был.

Я сконфужен. Просмотрел все мыслимые новостные порталы, но нигде нет ни слова о происшествии в парке, как будто ничего и не было. Выхожу из маленькой темной комнатки, где обычно сижу, пока капает мое рабочее время, и пробираюсь в укромное место, где на трубах развешаны мои трофеи. Хотя трофеи, по-моему, слово неудачное. Эти вещи отнюдь не свидетельствуют о моих победах, они лишь связывают меня с теми событиями, которые настолько выбиваются из размеренного течения моей обычной жизни, что мозг отказывается считать их произошедшими на самом деле. Временами мне действительно кажется, что эти эпизоды — лишь порождение больной фантазии той травмированной части моего я, которое я всю жизнь пытаюсь загнать поглубже. Закрыть в дальней темной комнате, как нелюбимого и нежеланного ребенка. Нет, я не считаю, что так можно поступать с детьми, какими бы они ни были. Но иногда я представляю свое внутреннее пространство, как квартиру с множеством комнат. В каждой живет кусочек моей личности, достаточно автономный, со своими желаниями и надеждами. И в самой дальней комнате без окон живет маленький мальчик, похожий на меня в детстве, забытый всеми, жалкий и худой. Он все время плачет и боится, ведь кроме него в этой комнате есть большой стенной шкаф, из-за дверей которого постоянно слышаться шорохи и шипение.

На одной из труб, как доказательства произошедших по Ее воле преступлений висит тонкая золотая цепочка, вязанный женский шарф и прочие предметы, при взгляде на которые сердце пронзает острая боль. Там же, связанные узлом, я вижу шнурки от кроссовок. Они твердо свидетельствуют о том, что эпизод в парке был на самом деле, а не приснился мне. Значит, тело уже должны были найти, но почему-то никто не говорит об этом. Такого не может быть! Нигде ничего. Сейчас каждая собака ведет собственный блог, документируя каждое самое незначительное событие, но никто не удосужился написать об убийстве молодой женщины в популярном и далеко не безлюдном месте? Это что, общественный заговор?

Я еду в парк. Большая ошибка, я знаю. Но невозможность прочитать о случившемся, посмотреть на произошедшее чужими глазами, прочесть в них осуждение и неприятие моего поступка, мучит меня настолько, что еще чуть-чуть, и я пойду и сдамся властям. Этот груз невозможно выносить.

Не знаю, о чем я думал. Это место даже не огорожено, мимо то и дело пробегают люди. Они пыхтят, потеют и смотрят только вперед или себе под ноги. На них майки и обтягивающие тело штаны, а я стою в пальто и шапке и пытаюсь слиться с деревом. Тело все еще лежит на земле, его плохо видно с дорожки, не смотря на то, что одето оно в яркий белый спортивный костюм. Правда, он сильно испачкался, и я чувствую за это свою вину. За это и еще за то, что ей пришлось пролежать здесь всю ночь, а ведь было холодно. За то, что ее никак не могут найти. Как только я это допустил? Если бы я положил ее всего лишь на метр ближе.

И как мне теперь все исправить? Самому сообщить о теле? Проблема в том, что я не уверен, что мое анонимное сообщение окажется таким уж анонимным. Разумнее, наверное, все же сообщить от собственного лица и придумать, каким образом я здесь оказался.

Теперь я стою в толпе зевак, но нас оттеснили довольно далеко и практически ничего не видно. Я пытаюсь разглядеть хотя бы белое пятнышко сквозь деревья, но внезапно натыкаюсь взглядом на человека, снимающего собравшихся людей. Меня прошибает холодный пот. Полагаю, сейчас вот здесь все и закончится. И я готов к этому. Мысленно начинаю подбирать слова. Как объяснить им, зачем я все это сделал? Как так получилось? Как сказать, чтобы они поняли? Дадут ли мне возможность объяснить?

Такое чувство, что у меня на лбу горит огромное клеймо. Я последний раз оглядываюсь вокруг, на весенний пробуждающийся лес, голубое небо с перьями облаков. Жду, когда ко мне подойдут, выхватят из толпы и скажут: “Довольно, это ты, нам все известно”. Должно быть, странно, но меня охватывает облегчение. Я словно птица, в распоряжении которой все небо мира.

Но время идет, и никто ко мне не подходит. Меня вновь опутывает липкой паутиной, скрывающей меня ото всех, в том числе от возмездия. Боюсь оглянуться. Паучиха стоит за моей спиной и победно хохочет.