Чтение онлайн

Когда Павел Антонович открыл глаза, то увидел, что сидит на стуле, а рядом стоит девушка в белой шапочке и протягивает ему стакан с лекарством.

Он покорно отхлебнул из стакана, поставил его на пол и тут до него дошло, что сейчас он должен увидеть Юрку, мертвого Юрку… «Куда же ударило парня? Неужто в голову?» Павел Антонович помнил эту голову совсем маленькой, с дышащим темечком, с шелковистыми волосами…

Павел Антонович, будто наваждение отгоняя, замахал руками и, отдаляя неизбежное, проговорил:

— Как сбили его? Сзади, что ли, кто наскочил в метели?

— Лежал он на дороге, вот и зацепило… — произнес над самым ухом чей-то голос, и Павел Антонович только сейчас разглядел, что к нему наклонился, поглаживает его плечо Юркин начальник, Федор Иннокентьевич Чумаков, тоже зачем-то наряженный в белый халат.

Павел Антонович дернул плечом, скинул его руку:

— С чего бы он лег на дорогу?

— Лежал. Авторитетно говорят тебе, — сказал со вздохом лейтенант Сомов. — Пьяный был сильно. Упал, заснул. Так все и получилось. В одиннадцать вечера на ДОЗе пересменок. Поляков, шофер ихний, — знаешь его, конечно, — стал рабочих развозить по домам. Повернул к Катиному логу, там у него Агафья Мохова выходит. Затормозил, смотрит: впереди темнеет что-то на дороге. Вроде бы человек лежит. Только хотели подбежать, взглянуть, а тут, понимаешь, обогнал их бортовой ГАЗ, кузов с тентом, да на всей скорости и поддел его колесом, аж крутанул на дороге. Лесопильщики подбежали, а это твой Юрка, не дышит уже, в крови весь и пульса нет.

Павел Антонович грузно поднялся со стула:

— Кто же это Юрку-то так? Или ушел?

— Пытался, да от меня не уйдешь, — важно подчеркнул участковый. — Пришлось, правда, погоняться за ним по поселку. Да куда он денется. Сидит уже под замком.

— Чужой? Из Шарапово? Хребтовска? — сумрачно добивался Павел Антонович, как будто в этом сейчас было главное.

— Здешний. Степан Касаткин, знаешь такого?

— Касаткин?! Степан?! — эхом откликнулся Селянин. — Ну, сосед!.. Как же это он! Он же Юрку пацаном еще знал. На полуторке, бывало, катал не раз. Как он мог человека на шоссейке не углядеть? Двадцать пять только парню сравнялось… — Губы у Павла Антоновича задергались, голос набух слезами.

— Пьяней вина был Касаткин. Гуляли они чуть не с обеда в Черемуховом логу. Высоковольтники там были из хозяйства Федора Иннокентьевича, — как бы извиняясь перед ним, произнес Сомов имя и отчество Чумакова. — Потом Степан мотанул домой. Вот и доездился лет на восемь! — Сомов засмеялся, довольный своей остротой, оборвал смех. И стало заметно, что лейтенант тоже выпивши, не так чтобы сильно, но, как говорится, навеселе.

Чумаков расхаживал по комнате, ступал так тяжело и устало, что половицы поскрипывали жалобно, и говорил возмущенно:

— Восемь лет! Да еще, поди-ка, с зачетами и льготами. Я бы за такое к стенке — и весь разговор! Я считаю: сел пьяный за руль, задавил человека — умышленное убийство!

— Похмелью Касаткина тоже не позавидуешь! — снова усмехнулся Сомов. — Намылили ему шею лесопильщики. Я, грешным делом, отвернулся: не вижу, мол, ничего… И с вами я согласен, Федор Иннокентьевич. Может, и умышленное убийство, и стрелять таких надо. Но ведь закон есть закон. Больше десяти, а то и восьми лет не дадут. Статья 211, часть вторая гласит. Да ведь ты сам знаешь, Павел Антонович, шофер же…

— Ага, гласит. Восемь лет, значит, да еще с зачетами, — начал Павел Антонович, но вдруг сорвался до полушепота: — Ты вот что, лейтенант, ты сам учти и начальству своему накажи: держите Степку этого где-нибудь за семью замками, чтобы он мне на глаза не попался… Восемь лет! Мне теперь терять нечего. Я кровь своего сына видел на дороге. Пролил ее Степан Касаткин, и смыть ее могу я только Степкиной кровью!

— Ну, знаешь! — возвысил голос участковый. — Не вздумай мне самосуд учинять. Юрия все одно не воротишь, а на свою голову накличешь беду…

А вскоре — два месяца только прошло — снег еще не сошел ни с Юркиной могилы, ни с Фросиной рядом с ней, вовсе свежей, — ехал Павел Антонович из Хребтовска… И как повелось у него с той январской ночи — страшился проскочить березу.

Вот она — старуха, пришибленная бедой, и вот оно, то место…

Павел Антонович остановил машину, смахнул с головы шапку и нажал рукой на сигнал. Застонали над дорогой и над зимним лесом автомобильные гудки.

— Ту-у… Ту-у… Юрка! Сынок. Я помню. Ты всегда со мной!..

Метель взвихрилась с новой силой и словно бы из своего чрева выпихнула на дорогу ходока. Павел Антонович торопливо натянул шапку и призывно засигналил прохожему. Соболезновал: эк тебя прихватило, бедолагу. Пешком в такой хиус.

Прохожий рысцой затрусил к машине, сунулся в кабину, сказал признательно:

— Ох, спасибо тебе, добрая душа. Напрочь заколел я. От райцентра топаю… — Но вдруг замолк, будто поперхнулся, опасливо загородился рукой и проворно выпрыгнул из кабины.

Одет прохожий был явно не по погоде: шапчонка да телогрейка на рыбьем меху. Павел Антонович удивленно окликнул:

— Куда ты! Ошалел, однако, от стужи. Да стой ты! — прикрикнул Павел Антонович. — Провалишься в кювет, там снегу выше башки.

И словно бы ветер простонал в ответ:

— Ты… ты, что ли, не признаешь меня, Павел Селянин?…

Селянин включил фары.

— Касаткин?! Степан?!

— Я самый, Павел Антонович, — тоскливо подтвердил Касаткин. — Такая вот, значит, выпала нам с тобой встреча.

У Павла Антоновича стало сухо во рту. Он с трудом пошевелил шеей, обшарил рукой сиденье, под которым лежал инструмент. Выхватить сейчас монтировку и… Пусть потом законники рассуждают, самосуд там, благоразумное поведение…

Селянин стиснул пальцами монтировку. Но вдруг вспомнилась Клава — жена Степана. Почти каждое утро встречал ее Павел Антонович. Она вела в ясли мальчишек-двойняшек. Встречались они у ворот и расходились молча. Как незнакомые. Клава отворачивалась. Но Павел Антонович различал разлитый в ее глазах укор, будто он был виноват в ее соломенном вдовстве, ее материнском одиночестве. А мальчишки таращились на него испуганно и не по-детски хмуро. Он не раз встречал их на дороге за поселком, смирных, притихших, как бы ожидавших кого-то. А проходя по улице, Павел Антонович часто из-за забора ловил на себе их осуждающие взгляды.

«Кровь за кровь!» — подогрел себя Селянин. А Степан все также понуро стоял у края дороги и смотрел на Павла Антоновича вопрошающе и тревожно, совсем как его сынишки, переступал с ноги на ногу.

— Сбежал? — строго спросил Селянин.

— Отпустили. Бумага при мне, честь честью. Показать могу.

— Как отпустили! Тебе же восемь лет… говорили капитан Стуков и участковый. А только два месяца прошло. Суда не было еще.

— А сам капитан Стуков и подписал эту бумагу собственноручно. И начальник райотдела подполковник Нестеров был при этом. «Нет в твоих действиях, Степан Егорыч, преступного состава». Попеняли, что за руль пьяным сел, бумагу пошлют в гараж, чтоб меня, значит, из шоферов…