Отдай мне дочь
Шрифт:
Не заметила, как перешла на крик. Прохожие невольно задерживали шаг и прислушивались, но Милане было все равно. Она все еще видела несчастные и потухшие глаза Ани, видела ее маленький силуэт, застывший у окна, видела ее опущенные худенькие плечи. И сердце разрывалось на куски. Хотелось обнимать девочку до бесконечности, гладить по голове и утешать, но Ане нужен был только один человек.
Мама.
А мама строила свое счастье, прогуливаясь в парке и заливаясь смехом. Искренне не понимая, почему должна грустить и в чем-то винить себя, ведь в этой жизни надо чем-то жертвовать.
– Ира, ты же сказала, что Аня живет с бабушкой? – послышался недоуменный голос Бориса. – Или ты мне чего-то недоговариваешь?
– У бабушки, у бабушки, – закивала Ирка, уводя своего спутника как можно дальше.
– Но твоя сестра сказала…
– А ты больше слушай! – Ирка не желала признаваться. И обсуждать свое поведение тоже не хотела. Когда обернулась, в ее лице мелькнуло что-то скрыто-враждебное.
Милана усмехнулась: значит, и Борису она пудрит мозги. Интересно, как долго продлится этот спектакль и сколько еще «ненужных» людей сестра выбросит из своей жизни, желая избавиться от лишних проблем? Когда они скрылись из виду, она наконец-то бросилась к выходу. Накрапывал мелкий дождь, но она, углубившись в раздумья, его не замечала. После этой встречи она еще сильнее укрепилась в мысли, что удочерение Ани – это правильное решение.
Глава 3
Новость о беременности сестры разлетелась быстро. Сначала позвонил несколько сконфуженный отец, а потом и сама Ирка. Она обрывала телефон так настойчиво, что Милане пришлось ответить. Подумалось отчего-то, что что-то с Аней случилось, но, оказалось, это были напрасные страхи. Целых полчаса счастливая до невозможности сестра рассказывала о том, как узнала о своей беременности, как отреагировал на эту новость ее возлюбленный (а он, по ее словам, был безумно рад), какие планы они построили. Потом, не давая возможности вклиниться в разговор, начала рассказывать, какие распашонки они купят, где будут заказывать кроватку, какие подобрали имена. Все это выглядело так цинично на фоне того, как она поступила с первой своей дочерью. Этому, еще не родившемуся ребенку, они готовы были отдать всю свою любовь и нежность, скупить все возможные магазины, заказать лучшие игрушки и мебель, радоваться каждому его чиху. И ничего в сердце не шевельнулось при мысли, что Аня за это их счастье расплатилась собственным, что ей не нужны были ни кроватки, ни игрушки, ни платья, а только мамина любовь, которую она почему-то так и не получила. И спала теперь на казенной кровати среди таких же брошенных и несчастных детей, вверенная заботам уставших и равнодушных нянек, ненужная, лишняя, совершенно не знающая, что ждет впереди и кому можно верить…
Ирка продолжала болтать без умолку. Увы, перебить этот бешеный поток слов оказалось невозможно. Милану все одолевало желание оборвать звонок, но постоянно что-то удержало. Возможно, слабая надежда на то, что она что-то скажет про Анечку.
Не сказала. Не вспомнила. У Миланы на мгновение даже мысль проскользнула: а не больна ли ее сестра? Может, у нее есть какие-то отклонения в психике? В последнее время она очень часто стала вести себя неадекватно, а критика собственных поступков и действий у нее напрочь отсутствует.
Мысль показалась такой абсурдной, что она быстро ее отогнала.
– Завтра в кафе собираемся: я, Боря, родители, и вы с Кириллом приходите! – Ирка наконец сделала паузу, и она поспешно ответила:
– Нет, завтра никак, у мужа важный клиент.
– А встречу не…
– Никак нельзя отменить, – закончила за нее, чувствуя, что уже начинает злиться. Неужели непонятно, что у нее больше нет желания общаться? Зачем эти встречи, знакомства, зачем этот фарс?! Ирка словно не понимала, продолжала настаивать:
– Ну ты хотя бы приходи!
– Зачем?
Повисло молчание. Неужели задумалась?
– Ты же часть семьи… А тут такое радостное событие! Ты не можешь его пропустить!
– Почему? Очень даже могу, – терпение лопнуло, Милана решила расставить все точки над «i». – Знаешь, после того, что ты сделала с Аней, у меня нет никакого желания продолжать с тобой общение. Я, конечно, тоже не без греха, не мне судить, но всему есть предел. Мы слишком разные, Ир, нам с тобой не по пути. Пожалуйста, больше не звони.
– Так вот, значит, какого ты обо мне мнения! Теперь мне все ясно!
– Что тебе ясно?
– Что я плохая, подлая, мерзкая…
– Я этого не говорила, это ты сейчас сама придумала, – поспешила ей возразить. – Я лишь сказала, что мы разные, и общаться, так, как раньше, уже не сможем. Хоть обижайся, хоть нет, от этого ничего не изменится.
Ирка молча выслушала и, не сказав ни слова, положила трубку. Трудно было понять, действительно ее задели эти слова или она пыталась вызвать в Милане чувство вины, но одно стало ясно наверняка: больше она не позвонит.
Вскоре и звонок сестры, и ее беременность забылись, началась суета, сбор и оформление документов об удочерении. И если с этим все шло более-менее гладко, то при общении с Анечкой начались проблемы. Теперь она наотрез отказывалась с кем-либо встречаться. На все уговоры непреклонно мотала головой. После длительных и терпеливых увещеваний воспитателя она наконец согласилась выйти, – очень бледная, почти бесцветная, похудевшая, несчастная. Милана с трудом удержала себя от желания прижать ее к себе и долго-долго не отпускать. Только сжала ее ладонь и мягко сказала:
– Анечка, мы бы хотели пригласить тебя к нам домой, в гости, хочешь?
– Нет, – ответила она, отдернув руку. Первое слово после долгого молчания, но такое колючее, что сердце защемило.
– Ну как же так, милая, мы так давно хотели, чтобы ты приехала!
Девочка отвернулась, грустными глазами уставилась в окно, на зеленую клумбу с яркими тюльпанами.
«Ждет ее, – кольнула мысль. – Ждет ту, которая о ней давно забыла и уже никогда не придет, которой наплевать на нее, потому что теперь у нее появится другой, удобный и желанный ребенок!»
Кирилл погладил Милану по плечу, успокаивая. Потом опустился на корточки перед малышкой и подмигнул ей:
– Нам сказали, что ты хорошо рисуешь.
Да, это было действительно так. Получив ее рисунки, они с Кириллом долго их рассматривали и обсуждали. Для ее возраста работы были довольно осмысленными и продуманными, с сюжетом и деталями. Только Аня часто изображала себя стоящей где-нибудь в углу альбомного листа (психолог сказал: это означает, что она чувствует себя одинокой и ощущает страх перед обществом, ей не хватает заботы и внимания), нередко дорисовывала себе непропорциональные кулаки или острые ногти (а в этом угадывалась потребность в защите, которую близкие не могут ей обеспечить). Милана вспоминала, как эта крошка рисовала, еще живя с мамой и папой. Тогда это были еще каляки-маляки, но такие веселые и яркие, что хотелось украшать ими все вокруг. Не сравнить с теми рисунками, какие получались у нее сейчас.
– Мы купили в комнату обои, на которых надо рисовать, – продолжал Кирилл. – Только у тети Миланы, как и у меня, очень плохо получается. Ты нам поможешь?
Анечка посмотрела на него; в глазах, полных глубокой тоски, загорелась искорка интереса. Маленькая, едва уловимая, но она оживила черты ее чуть заострившегося лица.
– Нам больше не к кому обратиться, – беспомощно развел он руками.
С минуту подумав, девочка неуверенно кивнула.
Когда приехали домой, она с опаской вошла в квартиру. Постоянно робела, и, казалось, хотела спрятаться. Лишь окружив ее заботой и теплом, они помогли Анечке расслабиться, так что она с легкостью начала рисовать на обоях. Кирилл вдохновенно придумывал к каждому ее рисунку веселую историю и корчил смешные рожицы, отчего малышка, отвлекшись от грустных мыслей, хохотала. Милана тоже участвовала в процессе, но чаще замирала в дверях и смотрела на них с улыбкой. Она всегда мечтала о большой и дружной семье, много раз представляла себе детский смех и топот маленьких ножек. Как хотелось, чтобы мечта сбылась, чтобы эта девочка стала счастливой!