Отдайте мне ваших детей!
Шрифт:
— Du host mich geshendt!..
A baize riech soll dich und dajn hoiz chapn!.. [7]
И всё. В порыве ужаса принцесса Елена поднесла платок к лицу, но потом одумалась и отшвырнула его, истерически крича:
— Она больна! Больна!
На нас наслали болезнь!
В несколько секунд комната опустела, и остались только полицейские. Леон Шикер попросил их послать за каретой «скорой помощи», но они вернулись с сообщением: брат господина презеса Юзеф Румковский приказал больницам гетто ни при каких обстоятельствах не принимать женщину. Официально указывалось, что женщина не может быть взята на лечение, так как никто не знает, кто она. В каталоге Meldeb"uroо ней нет никаких записей. А если не существовало имени, с которым ее можно было бы соотнести, то кто мог сказать с уверенностью, что она еврейка, а не какая-нибудь переодетая личность, подосланная Амалеком, чтобы распространить болезнь и разложение по всему гетто?
7
Ты осквернила меня!.. Да настигнут демоны болезни тебя и твой дом!
Четыре дня и четыре ночи первая дама гетто была между жизнью и смертью — и все из-за встречи с больной женщиной. Юзеф Румковский принес в комнату жены ее любимых птиц: живших в саду коноплянок и смешного скворца, который прыгал без устали и голос у которого был точь-в-точь как у маршала Пилсудского.
Но даже птицы теперь сидели в своих клетках молчаливые и нахохленные.
В молельной на Лютомерской доктор Шикер устроил карантин. Это был первый карантин в гетто, оказавшийся весьма кратковременным — перед молельной снова начали собираться толпы. Правда, теперь они были значительно агрессивнее и состояли в основном из мужчин, требовавших выслать женщину:
— Позор, позор тем, кто принес болезнь в гетто!
В конце концов раввину пришлось положить больную на носилки и снова отправиться с ней по улицам гетто. Первые два дня ее видели на кухне в доме доктора Шикера. Но разъяренная толпа вскоре добралась туда. И начался неверный путь несчастной по разным домам и адресам, который никак не кончался, пока в ночь на 5 сентября 1942 года, в первую ночь szper’ы,председатель не отвел свою хранящую руку от гетто и отряды немецкой полиции безопасности под командованием гауптштурмфюрера СС Гюнтера Фукса не пошли по домам, забирая всех слабых и больных, всех детей и стариков.
И для Самюэля Вайсберга теперь не было спасения.
И для жены его Хали не было тоже — через три дня после введения комендантского часа она потеряет своего самого любимого сына Хаима.
Это все равно как потерять саму жизнь.
Через два дня после беспорядков в хасидской молельне председатель созвал медицинский совет, чтобы решить, как бороться с эпидемией, грозившей уничтожить гетто. От раввината присутствовал ребе Файнер, так как собравшиеся намеревались обсудить вопросы, касавшиеся не только физического здоровья.
Встреча прошла в спорах, порой весьма жарких.
Доктор Шикер решительно отрицал слухи о том, что заразу принесла с собой женщина; его поддержал министр здравоохранения гетто Виктор Миллер, утверждавший, что если речь идет о дифтерии, то существуют фазы-предвестники, которые могут напоминать паралич. Доктор Миллер пояснил, что дифтерия угрожает в первую очередь детям, но передается болезнь исключительно со слюной, что все же значительно снижает опасность. Совсем иначе, сказал доктор, дело обстоит с заразой, которая распространяется с водой, которую мы пьем, и с едой или выделяется из стен, — от этой заразы можно избавиться, только проведя санитарную обработку всего гетто.
«Чтобы бороться с дизентерией и тифом, нам нужны врачи; ничего другого — только врачи, врачи, врачи!»
Доктор Миллер собирался лично заняться борьбой с эпидемиями в гетто. «Люди жалуются, что не могут больше соблюдать кошер, но кипятить воду или содержать плиту в чистоте они даже не думают!» Доктор неутомимо мерил своей палкой с металлическим наконечником глубину открытых канализационных стоков, шарил оставшимися на руке пальцами в отходах и в желобах выгребных ям; прощупывал вздувшиеся или отставшие от стены обои в поисках тифозных вшей. При малейшем подозрении на тиф или дизентерию в доме объявлялся карантин.
Со временем эта борьба увенчалась успехом. В течение года число случаев дизентерии уменьшилось в десятки раз — с 3414 в первый год существования гетто до неполных 300 в следующем году. Кривая тифа тоже поползла вниз; она достигает вершины (981 случай) в период с января по декабрь 1942 года и постепенно снижается в следующие два года.
Однако что касается вспышки дифтерии, то здесь происходит нечто странное. В первые сутки после беспорядков в хасидской молельне поликлиники гетто регистрируют семьдесят четыре новых случая дифтерии, в последующие сутки — всего два, а потом и вовсе ни одного. Болезнь пришла и ушла — словно дымка, которая на глазах господина Таузендгельда скользнула по лицу больной женщины, словно еле слышный шепот. Даже принцесса Елена не успела ничего заметить — и вот она уже лежит на втором этаже дома по улице Мярки, сотрясаясь от лихорадки, и ждет, когда ее настигнет ужасный голос, исторгнутый распухшим горлом Мары.
Но ничего не происходит. Во всяком случае, пока.
~~~
Ранним утром 9 мая 1941 года Шмуль Розенштайн, свеженазначенный министр пропаганды Румковского, взошел на ящик из-под пива и известил всех желавших послушать, что господин председатель уехал в Варшаву добывать врачей для гетто. Везде, где собирались люди, от парикмахерского салона Вевюрки на улице Лимановского до ателье на Лагевницкой, известие передавали из уст в уста: председатель уехал в Варшаву, чтобы найти средство спасти больных.
Не успел председатель уехать, как началась подготовка к его возвращению. Встречу следовало организовать с размахом, ро kr'olewsku— с коляской, почетным караулом и толпами ликующих зрителей, которых должны были удерживать на почтительном расстоянии полицейские. Хотя на самом деле речь шла об обычном организованном гестапо и ходящим по расписанию транспорте, который ежедневно с конвоем проезжал около ста тридцати километров до Варшавы; никто не имел ничего против того, чтобы на нем прокатился и еврей — если у этого еврея хватит глупости выложить за билет двадцать тысяч марок.
Румковский пробыл в Варшаве восемь дней.
Днем и ночью он встречался с членами юденрата Чернякова. Еще к нему приходили участники Сопротивления и их посланцы, которые пытались выжать из гостя все, что он мог знать о перемещениях немецких войск и положении оставшихся в Вартеланде евреев. Однако председателю было совершенно неинтересно слушать, как живут варшавские евреи, как они организовали свой aleinhilf,как распределяют продукты, заботятся о детях или проводят политическую агитацию. Куда бы он ни направлялся, он везде таскал с собой дорожный сундук. В сундуке лежали брошюры и информационные буклеты, которые он велел адвокату Нефталину из статистического отдела подобрать, а Розенштайну — напечатать. В книжках содержались подробные сведения о том, сколько корсетов и бюстгальтеров производят в месяц его ателье и сколько шинелей, перчаток, фуражек, кожаных камуфляжных шапок заказала ему немецкая Heeresbekleidungsamt.Старик с дорожным сундуком произвел неизгладимое впечатление на варшавских евреев.
«На днях прибыл „Король Хаим“ — 65-летний старик, страшно амбициозный и со странностями [a bil a tsedreyter].Он рассказывает о лодзинском гетто невероятные вещи. Говорит, что в Лодзи существует еврейское государство, в котором 400 еврейских полицейских и три тюрьмы. У него собственный „кабинет министров“ и несколько министерств. На вопрос почему, если все так хорошо, то все так плохо и столько народу умирает, он не отвечает.
Себя он видит избранником Господа.
Тем, кто в состоянии слушать, он рассказывает, как борется с коррупцией среди полицейских. Говорит, что входит в штаб-квартиру полиции и срывает фуражки и нарукавные повязки со всех, кто там окажется.
Так избранник Господа вершит справедливость в гетто Лицманштадта.
В правящем совете старейшин Лицманштадта — семнадцать членов. Они слушаются его малейшего кивка, выполняют любой его приказ. Румковский называет их — мойсовет старейшин. Он, кажется, смотрит на всё, что ни есть в гетто, как на свою собственность. Егобанки и егопункты закупок, егомагазины, егофабрики. А также, очевидно, егоэпидемии, егонищета, еговина за все унижения, которым он подвергает своих жителей».