Чтение онлайн

Господин Абрамович уже протянул ему, вылезающему из дрожек, руку. Госпожа Фукс выбежала из барака, за ней — все канцеляристы, телефонисты и секретари. Председатель переводил взгляд с одного испуганного лица на другое, потом спросил: куда вы так смотрите?Абрамович-младший первым набрался смелости, выступил из толпы и кашлянул:

— Разве вы не знаете, господин председатель? Ночью был приказ — очистить больницы от больных и стариков!

Существует несколько свидетельств того, как председатель воспринял это сообщение. Некоторые из присутствовавших на площади говорили, что он ни секунды не раздумывал и тут же «вихрем» бросился на улицу Весола, чтобы успеть спасти своих близких. Другие упоминали, что он выслушал новость чуть ли не с усмешкой во взгляде: не поверил, видимо, что это депортация, ведь в гетто ничего не может происходить без его ведома.

Но были и те, кто говорил: сквозь властную маску на лице председателя проглянули неуверенность и страх. Это уже не был человек, провозгласивший: «Мой девиз — опережать каждое распоряжение немцев минимум на десять минут».Приказ отдали ночью, коменданта Розенблата, вероятно, информировали, поскольку полицейских поставили под ружье всех до последнего человека. Казалось, что в курсе были все, кого это так или иначе касалось, — за исключением председателя, который сидел в кабаре!

Когда председатель в начале девятого высадился у больницы на Весола, улица была оцеплена. Еврейские полицейские преграждали вход в больницу живой цепью, прорваться сквозь которую было невозможно. Напротив этой стены из еврейских politsajtenстояли большие гестаповские грузовики с двумя-тремя прицепами. Под надзором немецких полицейских люди Розенблата выводили больных и стариков из здания больницы. Некоторые пациенты все еще были в больничных пижамах; на иных остались одни подштанники или вообще ничего не было, они складывали костлявые руки на груди или обхватывали себя за тощие бока. Нескольким пациентам удалось прорваться через полицейский кордон. Одетый в белое человек с бритой головой промчался к ограждению, за спиной у него словно знамя развевалась полосатая сине-белая молельная шаль. Немецкие солдаты тут же вскинули винтовки. Торжествующий вопль внезапно оборвался, и мужчина рухнул как подкошенный под ливнем кровавых брызг и ошметков ткани. Другой беглец попытался укрыться на заднем сиденье одного из подъехавших к грузовикам черных лимузинов, возле которых стояла горстка немецких офицеров, равнодушно наблюдавших за разыгрывающимися беспорядками. Он уже заползал в заднюю дверь, когда водитель привлек к нему внимание гауптшарфюрера СС Гюнтера Фукса. Затянутой в перчатку рукой Фукс вытащил яростно сопротивлявшегося человека из машины, выстрелил ему сначала в грудь, потом — человек уже лежал — в голову и горло. Двое тут же возникших солдат подхватили убитого, из головы которого все еще лилась кровь, под руки и потащили его на прицеп, где уже сбились в кучу около сотни пациентов.

Председатель спокойно, не теряя самообладания, подошел к шефу задействованной команды, некоему группенфюреру СС Конраду Мюльхаусу, и попросил разрешения войти в больницу. Мюльхаус отказал, сославшись на то, что зондер-акциюпроводит гестапо и евреям запрещено пересекать линию оцепления. Тогда председатель попросил разрешения пройти в кабинет, чтобы сделать срочный звонок. Когда было отказано и в этой просьбе, председатель сказал:

— Вы можете застрелить или депортировать меня. Но я староста евреев, и у меня в гетто есть некоторое влияние. Если вы хотите, чтобы акция прошла как следует, разумнее будет согласиться на мою просьбу.

Председатель вернулся меньше чем через полчаса. За это время гестаповцы подогнали еще несколько прицепов и отправили полицейских Розенблата в больничный парк — искать пациентов, пытавшихся сбежать через черный ход. Тех, кто успел спрятаться в больничном парке, валили на землю ударами дубинок или ружейных прикладов; вырвавшихся на улицу хладнокровно отстреливали немецкие часовые. Через равные промежутки времени в толпе родственников, собравшихся перед больничным парком, слышались крики и сдавленные возгласы. Люди ничем не могли помочь беспомощным пациентам, которых одного за другим выводили из больницы. Одновременно все больше взглядов устремлялось к больничному окну, в котором, как ждали все, вот-вот покажется седая голова председателя и он объявит, что акция прекращена, что все произошло по недоразумению, что он поговорил с властями и старики и больные могут вернуться домой.

Но когда председатель через полчаса появился в дверях, то даже не взглянул на колонну грузовиков с переполненными прицепами. Он быстро прошел к своей коляске, сел, и экипаж тут же развернулся и покатил назад, на площадь Балут.

В этот день — первый день сентябрьской акции — в общей сложности 674 пациента были схвачены в шести больницах, отправлены на сборные пункты, разбросанные по всему гетто, а потом увезены на поезде. Среди депортированных оказались две тетки Регины Румковской, Ловиза и Беттина, и, возможно, обожаемый Региной брат Беньямин Вайнбергер.

Многие потом поражались тому, что председатель ничего не сделал для спасения своих родственников, хотя все видели, как он стоял у больницы и говорил сначала с группенфюрером СС Мюльхаусом, а потом с самим комиссаром Фуксом.

Некоторым казалось, что они понимают, откуда взялась такая уступчивость. Во время короткого телефонного разговора в больнице, который состоялся у Румковского с шефом немецкой администрации гетто Гансом Бибовым, Бибов дал ему обещание. В обмен на согласие выдать стариков и больных председателю разрешили из предназначенных к депортации составить особый список из двух сотен здоровых, полноценных людей, людей значительных, необходимых для функционирования гетто, которых не депортируют, хотя формально они считаются пожилыми. Председатель якобы подписал этот договор с дьяволом, рассчитывая тем самым спасти гетто.

Другие добавляли, что Румковский понимал: все обещания утратили силу в тот момент, когда власти начали депортацию, не предупредив его. Все посулы немцев оказались ложью и пустыми словами. И что значила жизнь родственников теперь, когда единственное, что ему осталось, — это в бессильном недоумении смотреть, как рушится созданная им великая империя?

Гетто: плоское, будто кастрюльная крышка, между синими грозовыми тучами и бетонной серостью земли. Взгляду ничто не мешает, и гетто кажется бесконечным: дома поднимаются из руин и рушатся снова. Однако истинная его протяженность становится ясна, только когда находишься загрубым дощатым забором и заграждениями из колючей проволоки, которые повсюду возвели немецкие оккупанты.

Если бы можно было как-нибудь — например, с воздуха — охватить все гетто взглядом, то стало бы ясно, что оно состоит из двух половинок-долей.

Восточная доля — та, что больше. Она тянется от площади Балут и старой церковной площади с костелом Св. Марии посредине — две его высокие башни видны отовсюду — через остатки того, что некогда было «старым городом» Лодзи, по направлению к утопающему в садах предместью Марысин.

До войны Марысин был немного запущенным дачным пригородом, полным беспорядочно поставленных мастерских, свинарников и сараев. Когда гетто закрылось окончательно, Марысин с его крохотными земельными наделами и дачками превратился в район летних резиденций и домов отдыха для членов юденрата.

В Марысине же находится обширное еврейское кладбище, а по ту сторону заграждения — станция Радогощ, куда прибывают тяжелые товарные составы. Отряды Schutzpolizei,которые круглые сутки следят за гетто, каждое утро выводят бригады еврейских рабочих грузить и разгружать вагоны; те же полицейские после окончания рабочего дня отводят рабочих назад в гетто.

Восточная доля гетто включает в себя кварталы к востоку и к северу от длинной и широкой оживленной улицы Згерская. Весь транзитный транспорт, в том числе курсирующие между южной и северной частями Лодзи трамваи, ходят по этой улице, буквально каждый квартал которой охраняют немецкие жандармы. Два самых загруженных из трех пешеходных мостов гетто выгнулись над Згерской. Первый мост находится ниже Старой площади. Второй, прозванный немцами Hohe Br"ucke — Высокий мост, тянется от каменного фундамента костела Св. Марии до самой Лютомерской улицы с той стороны Кирхплатц. Западная доля охватывает кварталы вокруг старого еврейского кладбища и рыночной площади, где когда-то стояла старая синагога (теперь превращенная в конюшню). В этой части сдаются немногочисленные в гетто квартиры с действующим водопроводом.