Чтение онлайн

— А ты и про «Волшебное путешествие» знаешь? — удивился Птицелов.

— Еще бы! — Физиономия Облома расплылась в самодовольной улыбке. — Я эту бодягу и придумал!.. Что, ложки гну, а?!

Птицелов потряс головой.

— Не-ет…

— То-то!

Помолчали.

Мировой Свет быстро тускнел. На круче замерцали редкие огоньки городка. Птицелову невольно вспомнился рассказ покойного Циркуля — чернота, засеянная ледяными искрами. Вздохнул: не похоже. Обычные тусклые огоньки среди развалин. Почти как у них в поселке мутантов. Только здесь электричество есть. Даром, что от города осталась лишь кучка жалких домишек. Большая деревня, а не всеимперская здравница, массаракш…

— А я ведь местный, — сказал вдруг Облом. — Родился на Курорте, вырос, бабу впервые здесь же попробовал… Роскошный город был. Не город даже, а целое ожерелье городов вдоль побережья. А какие виллы тут были! Белые лестницы каскадами спускались к морю. А на лестницах — светлокожие северянки… Аристократки! Они тебе деньги, подарки разные, а ты им — отдохновение от постылых мужей и столичной скуки. Как сыр в масле катался. Деньжата стал копить, думал дело свое небольшое начать, жениться на хорошей бабе, чтоб детей нарожала… А потом в восемьдесят четвертом какая-то сука… одну бомбу за другой… Ведь так и не дознались кто… Бомбовозы шли без опознавательных знаков. Наши, правда, не остались в долгу — вдарили сразу по всем, у кого было атомное оружие. А потом на всякий случай и по тем, у кого не было… И завертелось…

— А как ты в Неизвестные Отцы попал? — спросил Птицелов.

Облом покосился на него, хмыкнул.

— Догадался все-таки, — сказал он. — Попал, не стану врать. Бесполезно… Но это длинная история. И не для посторонних ушей.

— Я никому! — пообещал Птицелов.

— Верю, мутоша, — отозвался Облом. — После всех наших с тобой массаракшей — верю. И потом ты ведь не просто мутант. Ты мутант с биографией. Знаешь, что это такое?

Птицелов не успел ответить. Из вонючего воздуха соткался перед ними Штырь — худой, как жердь, делинквент, метивший в десятники и поэтому усердно выслуживавшийся перед начальством.

— Вот вы где прохлаждаетесь! — просипел он заложенным горлом. — А там господа начальники жаждут приобщиться к прекрасному…

Облом взвыл. Поднялся тяжело. Пробурчал:

— Будь проклят этот Отул и тот день, Птицелов, когда я решил испытать твой дьявольский дар…

— Ступай, ступай, Облом Сладкоголосый, — проговорил Штырь почти ласково. — Нечего свое красноречие на всяких мутантов тратить. Да и ты, Птицелов, не засиживайся. А то ребята вмиг всю водяру выхлещут. С них станется.

Чем больше груза вытаскивали дэки из трюма, тем дальше им приходилось бегать. Сначала вынимали те гербициды, что лежали сверху, потом пришлось одним грузчикам спуститься в трюм и подавать мешки на палубу, а остальным — перетаскивать их по деревянному и не слишком широкому трапу на соседнюю баржу. По мере освобождения от груза, баржа всплывала все выше, и вскоре груженые делинквенты сновали сверху вниз, а порожние — снизу вверх.

Мешки были тяжеленные — килограмм под восемьдесят каждый. А ухватить их толком не за что. Так и норовят выскользнуть, обжигая ладони, из рук да брякнуться в забортную жижу. Доставай потом. Комендант так и сказал: кто уронит, будет самолично нырять и втаскивать мешок на баржу. А как его вытащишь, когда глубина метра два с крышкой? Вот и пыхти, изворачивайся. И делинквенты пыхтели. Кто посильнее был, таскал мешки в одиночку, кто послабее — с напарником.

Птицелов мог и в одиночку, но Облом, который не выспался с перепою, не поднял бы и полмешка — пришлось подсобить приятелю. Правда, напарник из него был никудышный, Облом то и дело останавливался, ронял мешок на палубу, стонал, утирал обильный пот, мученически хватал воздух раззявленным ртом, потрясал обожженными ладонями. Птицелов терпеливо ждал, радуясь передышке, но другие дэки поглядывали на них неодобрительно: чего, дескать, филоните? Сказано же, чем быстрее разгрузим баржу, тем скорее отправят на берег в бараки. А там жратва по солдатской норме, чаю хоть залейся, да не йодового, а настоящего, и нары с соломенными тюфяками. И, не выдерживая этих взглядов, Птицелов хватался за мешок, волоком тащил его к трапу, потом взваливал на плечи и переносил в трюм другой баржи, куда велено было перегрузить проклятые гербициды.

Только к позднему вечеру выволокли последний мешок. И сами — неопрятными, дурно пахнущими мешками — повалились кто где стоял. Комендант весь этот знойный мучительный день провел в каюте. Перед отбоем он, зевая, осмотрел опустелый трюм. Хмыкнул одобрительно, поднялся на верхнюю палубу, усеянную телами изможденных дэков. Подошел к полумертвому от усталости Облому, который сидел в стороне от других, прислонясь к причальному кнехту. Присел рядом на корточки, легонько хлопнул делинквента по лбу.

— Чего тебе? — пробормотал тот, с трудом разлепляя веки.

Увидев, кто перед ним, Облом попытался вскочить, но комендант придержал его. Вынул из кармана ухоженного кителя портсигар, раскрыл, протянул дэку.

— Ну что, Калу-Мошенник, — тихо проговорил он, — тяжек хлеб простого воспитуемого?

— Делинквента, господин комендант, — пробормотал Облом, выковыривая заскорузлым пальцем сигарету. — Революция отменила это позорное для гражданина Свободного Отечества звание.

— Ишь ты! — восхитился комендант. — Гладко излагаешь. Всегда силён был по этой части. Телом хлипок, а глотку драть здоров. Помню, как ты нас на погромы вдохновлял. Любо-дорого было послушать. И на акции любил ездить, особенно в богатые дома… Куда спрятал награбленное, господин бывший Неизвестный Отец? Поделись со старым соратником, не жадничай.

— Нечем мне делиться, господин бывший штурмовик, — проговорил Облом. — Отняли у меня всё, еле ноги унес…

— Неужели?! — изумился Туску. — А если я попрошу господина Птицелова выступить третейским судьей? Этот губошлеп, начальник охраны, утверждает, что мутант запросто отличает правду ото лжи.

— Запросто, — кивнул Облом. — Но я говорю правду.

— Верю, — сказал начальник. — Раз не боишься разоблачения… Одного не пойму, Калу, как ты утёк от подельников-то? Я, к примеру, уверен был, что кончил ты свои дни в красной комнате. Изрёк Папа свою коронную фразу насчет непослушного чада, вынул Странник из кобуры «герцог» двадцать шестого калибра, и — прощай, Калу-Мошенник!

— Вот ему, Страннику, и спасибо, — ответил Облом. — Предупредил, что Умник с Дергунчиком на меня зуб имеют и при каждом удобном случае Папе на мозги капают… Вижу, ты многое знаешь, Хлыщ. Не боишься?

— Кого? Тебя?! — Боос закатился в беззвучном хохоте. — Или подельников твоих, что в петле сплясали? — продолжал он. — Я теперь служу Свободному Отечеству, понял?! Верой и правдой. Если тебя это хоть немного утешит, Калу, могу признаться, что собственноручно вздернул Умника на Башне! Господина государственного прокурора, хе-хе… Видел бы ты, как он обгадился… А вечерком бабу его посетил… Ох, и злоохочая старуха оказалась, ммм… Не то что твоя тощая выдра… Что, Калу, помнишь графиню, а? Я, к примеру, очень хорошо помню, как ты тогда в будуар заглянул, где мы с ребятами графиню твою по кругу пользовали. Посмотрел, благожелательно эдак покивал и аккуратненько дверь за собою притворил. Что зыркаешь? Не было, скажешь?

— Не скажу, — буркнул Облом. — Оставь ты меня в покое, Мира ради, Боос. Без тебя тошно…

— Тошно ему, — усмехнулся комендант. — А мне на тебя смотреть радостно, веришь?

Хлыщ не дождался ответа от бывшего своего шефа, хохотнул благодушно, поднялся. Окинул орлиным взором контингент, прочистил горло и рявкнул:

— Подъем, грязные свиньи!

Дэки отреагировали вяло, и тогда комендант кивнул морпехам. Они набросились на дэков почище мезокрылов. В ход пошли приклады, кулаки и каблуки с подковами. Через пять минут на палубе выстроилась неровная, глухо огрызающаяся шеренга.