Чтение онлайн

Выступал он обычно в черной рясе с наперсным крестом на груди. Жизненные испытания густо посеребрили его волосы и аккуратно подстриженную бороду, но лицо, мудрое, прекрасное, отмеченное печатью нежности, оставалось по–прежнему молодым. В его черных сверкающих глазах читались одновременно доброта и ум. Говорил он мягким голосом (у него был низкий баритон), без каких-либо записок или бумажек. Обыкновенно он ходил по сцене или по небольшому залу с микрофоном в руке. Лицо его, на удивление выразительное, бывало порою серьезным, порою — озаренным улыбкой, но всегда разной — то нежной, то шутливой, то обаятельной. Рассказывая что-то слушателям, он словно вел с ними диалог: таким всегда был его тон.

После лекции отец Александр обычно отвечал на вопросы слушателей. Как правило, их писали на бумажках и передавали по рядам, а он одну за другой разворачивал. Даже когда времени оставалось совсем мало, он обстоятельно отвечал на самые трудные вопросы.

Когда ему задавали личный вопрос, он умел найти особый личный ответ. Вот что рассказывает об этом журналистка, которая присутствовала на одной из встреч с о. Александром в пригородном клубе. В тот вечер слушатели сами задавали вопросы, выходя один за другим на сцену. Худенькая женщина стала рассказывать ему о бедах, которые ей довелось испытать. «Отец Александр начинает отвечать ей, и я не слышу ни одного его слова. Он говорит только той худенькой женщине, ей одной. Каким чудом, какой акустической загадкой объяснить: то, что произносит священник, понимает только один человек. Тот, к которому обращена его речь» [239] .

Конечно же, ему задавали и «неуместные» вопросы, на них он отвечал мгновенно и метко, так что аудитория нередко сотрясалась от хохота. Вообще же слушали его жадно. Случались, разумеется, и провокационные вопросы наподобие такого: «Что вы, еврей, делаете в нашей Православной Церкви?» В ответ он спокойно объяснял, что для христианина нет «ни иудея, ни эллина» [240] .

Страна уже шла постепенно к плюрализму мнений, но руководство все еще не отказывалось от коммунистических идей, и коммунистические символы красовались на прежних местах. И вот — как признак зыбкости ситуации и юмора Провидения — цикл лекций по истории религии отец Александр прочел в Доме культуры завода «Серп и Молот». Еще один забавный пример: как-то он выступал на сцене, над которой из конца в конец был протянут плакат с лозунгом: «Дело Ленина будет жить в веках!» Дважды отец Александр участвовал в диспутах с пропагандистами атеизма, но его оппоненты были столь бесцветны, ничтожны и нелепы, что больше никто не рискнул повторить этот опыт [241] .

В октябре 1988 года один из «светских», то есть изданных не патриархией, журналов впервые опубликовал его статью. Вслед за этой публикацией, в течение двух последующих лет, в разных изданиях, в том числе и в журналах с очень большими тиражами, было напечатано еще около тридцати его статей. Но как это ни печально, при жизни ни одна из его книг не была издана в России. Некоторые недоумевали, почему этого священника, о котором они прежде ничего не слышали, приглашают выступать повсюду? Как он достигает такого успеха, в чем причина его популярности? В прошлом о. Александр не раз повторял слова отца Сергия Желудкова: «Самый трудный момент настанет для Церкви, когда нам все разрешат. Тогда нам станет стыдно, потому что мы не будем готовы «свидетельствовать», мы к этому плохо готовимся…» [242] Однажды он сказал шутя: «Когда у нас будет что сказать, Бог даст нам трибуну и даже телевидение» [243] .

Но он-то как раз был готов к свидетельству. Вся его пастырская деятельность, все написанные им книги, знания, накопленные за десятилетия, подготовили его к этой встрече с обществом — в те дни, когда это стало наконец возможным [244] . А скольких священнослужителей неожиданный приход свободы застал врасплох, совсем как неразумных дев из притчи: пока они ждали жениха на свадьбу, у них погасли светильники, и тут он пришел…

Казалось, что телевидение и впрямь заинтересовалось вопросами религии. Что же оно показывало? Голубые купола в звездах, золотые ризы, хоругви, хоры, исполняющие великолепные песнопения, духовенство, произносящее елейные фразы, отлитые в риторические формы XIX века — напыщенные и возвышенно пустые. Отец Александр так прокомментировал одну из таких передач: «Конечно, спасибо за это. Кто мог бы подумать, что мы доживем до такого… И все же все это вряд ли имеет отношение к религии. Просто распались тоталитарные скрепы. Колоссально возрос разгул преступности. Государство растерялось. Хочет при помощи Церкви установить какие-то моральные нормы. Обратите внимание — никто, даже иерархи, выступающие по телевизору, никогда не проповедуют Христа, Бога, не говорят о самой сути того, что мы знаем, во что верим. Сладенькие пейзажики с церквами, что продают на Старом Арбате, — вот и вся «духовность». Должен сказать, даже и это может кончиться в любую минуту. Нужно спешить! Нести людям подлинное слово Христа, а не какой-то эрзац для бедных» [245] .

Отца Александра тревожило и то, что он видел в среде духовенства. Там все отчетливее проявлялись такие тенденции, как тоска по прошлому, враждебность ко всему непривычному, противодействие экуменизму, оппозиция любым реформам. Вероятно, это была реакция на разрушение коммунистическим режимом всех национальных ценностей.

Кстати, естественное и оправданное стремление обрести свои корни, вернуться к традициям характерно не только для православия: его разделяют верующие всех религий в бывшем Советском Союзе. Но воплощение в жизнь этих тенденций чревато опасностями, особенно когда происходит соединение крайнего национализма с клерикализмом, когда православие смешивают с национальностью. Идеализируя прошлое, забывали, что Церковь XIX века несет на себе часть ответственности за катастрофу 1917 года. Советская власть в течение десятилетий могла себе позволить представлять Церковь в виде осколков прошлого мира [246] . Нет, Церковь не музей! В одной из последних проповедей отец Александр говорил, что он счастлив, когда государство возвращает церкви верующим, когда их реставрируют, но добавил, что, если мы не изменим жизнь, не обратим наши сердца, они останутся пустой скорлупой [247] .

Тем временем с переменным успехом, зигзагообразно шла перестройка. Весной 1989 года был избран новый парламент Советского Союза — Съезд народных депутатов СССР. И хотя коммунистическая партия сохранила свой монопольный статус, впервые за долгие годы на одно место могли баллотироваться несколько кандидатов. Первая сессия, открывшаяся в июне, прошла очень бурно. Некоторые депутаты прямо обвиняли во всем коммунистическую систему. В течение пятнадцати дней жизнь в стране, казалось, замерла: заседания транслировались полностью, и люди не отрывались от телевизионных экранов. Однако незадолго до этого, в Тбилиси, армейские подразделения учинили дикую резню: разгоняя мирную демонстрацию студентов, солдаты пустили в ход саперные лопатки.

Что же касается религии, власть снова заколебалась. В мае 1989 года председателя Совета по делам религий Харчева отстранили от должности, а идеологическая комиссия Центрального комитета партии отклонила проект закона, имевшего целью либерализовать деятельность религиозных организаций. (Закон о свободе совести будет принят только в октябре 1990 года, через месяц после смерти отца Александра.) Возвращение храмов продолжалось, хотя нередко местные коммунистические власти всячески тормозили этот процесс, и верующие, случалось, объявляли длительные голодовки.

В октябре Православная Церковь праздновала 400–ю годовщину установления Патриаршества на Руси. Впервые с 1918 года торжественное богослужение проходило в Кремле, в Успенском соборе, после революции превращенном в музей. Патриархия тогда канонизировала Патриарха Тихона. Надо сказать, что отец Александр испытывал к нему особое почтение и регулярно поминал его на литургии.

На Пасху архиепископ Парижский кардинал Люстиже по приглашению Московской патриархии приехал с официальным визитом в СССР. По дороге в Троице–Сергиеву лавру он настоял на том, чтобы заехать в Новую Деревню, где он смог бы поговорить с глазу на глаз с отцом Александром. «Встретившись с отцом Александром Менем, — вспоминает кардинал, — с первых мгновений я почувствовал, будто знал его всегда, как брата, как друга, и понял, что отныне он мне станет близким навсегда. А между тем мы разговаривали всего лишь минут десять».

Говорили они по–английски, без переводчика. Французский архиерей сразу понял значимость отца Александра. «У меня создалось впечатление, что его жизнь больше, чем моя, насыщена Евангелием, которое мы проповедуем, и что она неминуемо является знаком возвещаемого Слова». Но такое служение возможно лишь при личной причастности к тайне Креста. «Радость пасхальной недели, освещающая бедную паству, среди которой мы обменялись только несколькими фразами, была словно озарена сиянием тайны Креста». Когда они стали расставаться, кардинал сказал: «О, мы теперь встретимся уже только на небесах». Эти слова поразили отца Александра. Когда у кардинала несколько лет спустя спросили, что он хотел этим сказать, он пояснил: «Действительно, в отце Александре я увидел жизнь, принесенную в жертву, в его жертвенной любви к Христу и была его отвага. Я не предсказал его смерти, я только сказал вслух то, что отец Александр уже знал из слов Христа, обращенных к Петру: «Другой препояшет тебя и поведет, куда не хочешь» [248] . Как милость Божью рассматриваю я нашу необычную короткую встречу — она является предчувствием в настоящем времени будущей полноты времен».

В конце октября отец Александр провел несколько дней у своей дочери, которая с недавних пор жила в Италии. Он должен был принять участие в одной конференции и по необычайному стечению обстоятельств оказался в Риме как раз в день смерти Магдалены, основательницы Братства малых сестер Иисуса. Он встречался с ней еще раз в июле, во время ее последнего приезда в Россию. Отец Александр оказался как бы представителем своей Церкви и своей страны на ее похоронах. Он полагал, что пример малой сестры имеет значение для всех: ее жизнь — чудесный урок. «Не отвлеченный, а жизненный, практический. Урок подлинного христианского милосердия и служения людям» [249] .