Чтение онлайн

Уже после первого скандала начались разговоры на знакомую тему, что я перегружаю ребенка, ввожу слишком много новых слов (!) и прочее. «Бог ты мой, – думал я, – если с Женей что-нибудь случится, как они все будут танцевать на моих костях! И семейный совет во главе с Кассандрой (синклит незамужних теток и доброхотов из молодежи), и теща, и преданный мне тесть. Ведь они говорили, они предупреждали, пока было еще не поздно, они обращали мое внимание и приводили примеры. Моя мать сохранит молчание, выдерживая нейтралитет. А что скажет Ника? А сам я что скажу?» Однако истерики как вспыхнули, так и угасли. Ребенка я не загубил. Остались только редкие обиды. Однажды я рассердился. Он пребольно дернул меня за волосы, и я сказал: «Ах ты несносный мальчишка», – и легонько щелкнул его по лбу. И вдруг у него оттопырилась нижняя губа и он заплакал. Ника рассказала, что подобная сцена разыгралась между ними.

Довольно долго из потока слов не вылуплялись осмысленные слова ни на каком языке. Иногда, катая машинку, он приговаривал кя-кя-кя; нет уверенности, что имелось в виду английское car. С окружающими он общался посредством интонации, и его репертуар был разнообразен, даже богат. Грудничком он во время кормления пел, как никто из знакомых мне детей. Удовлетворение, испытываемое от каждого глотка; радость насыщения; инстинктивное чувство (еще не понимание, а только чувство) того, что глотки, хотя похожи, но разные; упоение – все отражалось в переливающихся интервалах, а регистр охватывал не меньше квинты. Но то были предчеловеческие звуки, а интонация годовалого ребенка – настоящая речь, только без слов.

Наблюдая из коляски картины мелькающего мира, он ничего не пропускал и удивлял прохожих тем, что встречал их вскриком, как старых и очень интересных знакомых. Ту же реакцию вызывал заветный камень. Несколько другой вскрик сопровождал ответ на легкий вопрос типа: «Где мама?» Услышав его, он поворачивался к Нике, смотрел на нее и говорил довольный: «А!..» Все дело было в интонации: на улице трубный глас, а в разговоре нежный всплеск («Нашел, о чем спрашивать, – это же кто угодно знает»).

Иная ситуация возникала в начале прогулки. Однажды утром мы выехали переворачивать камень. Справа от нас, как всегда, осталась плантация больших листьев. Женя выразил желание на ней попастись и выразил его криком «про себя», то есть не открывая рта. Я угадал, что ему надо, и он залился характерным для него смехом, а если бы не угадал, крик бы продолжался – немой погонщик послушного раба. Интонация порой заменяла действие. Обычно, когда я его спрашивал, где тот или иной предмет, он искал его глазами, находил и выдавал изумительную распевную гамму сверху вниз, но бывало, что, заслышав вопрос, он ничего не искал, а ограничивался гаммой. Она, наверно, означала: «Я понял твой вопрос, а нужные тебе вещи разыскивай сам». Познакомившись с малиновыми кустами и вполне оценив их, Женя никогда не давал мне ни проехать мимо них, ни пройти без сердитого, даже возмущенного: «А!..», то есть «Куда? А ягоды?»

Лето закончилось триумфально. Наступил конец августа. Как-то утром мы отправились ворочать камень, ибо операция «Сизиф» не могла наскучить. Следуя за камнем, мы дошли до улочки, параллельной нашей. Там мы встретили годовалую девочку Олю, которая гуляла с мамой, папой и красно-черным мячом. Жене понравился мяч. Он недолго поиграл с ним, а потом отказался вернуться туда, где нас ждала коляска, и пошел вперед. Шел да шел, как будто нет ничего проще, и дошел бы до нашего проезда и даже до дома, если бы не мое беспокойство за коляску. Я взял его на руки, вернулся за коляской, донес его до того места, где было прервано наше путешествие, а остаток улицы он опять протопал своим ходом. После обеда я впервые вышел с ним просто за ручку. Мы прогулялись до лужайки, поели случайно уцелевшую малину и вернулись домой, чрезвычайно довольные друг другом. Кто сказал, что Сизифов труд бесполезен?

Вскоре мы уехали с дачи. Между вокзалом и нашим городским домом была длинная трамвайная остановка. Мы – Женя, Ника и я – почти всю ее прошли пешком. Я удивлялся: неужели никто не замечает, что я веду такого большого, умного и красивого мальчика, а нагруженная скарбом коляска едет рядом? Но народ торопился по своим делам. Шумный город – это боковая деревенская улица с копошащейся на ней детворой. Как я гордился Женей! Я и впоследствии всегда гордился им, кроме тех случаев, когда он делал очевидные и непоправимые глупости.

С апреля 1974 до мая 1975 года мы жили на старых местах: Ленинград, дача и снова Ленинград. Наш дальнейший путь лежал в Вену, Рим (вернее, Остию Лидо, под Римом) – два временных приюта советских эмигрантов по дороге в Америку – и дальше в Соединенные Штаты. На последней странице этой главы мы сядем в самолет и оставим Россию навсегда, хотя после развала Союза и я, и Женя побывали в связи с разными делами как в переименованном Ленинграде, так и в Москве.

Рядом с маленьким Женей я превратился в профессионального сказителя. Когда бы он ни проснулся (обычно около шести), надо было заполнить время, пока из нижней квартиры не придет дедушка с тремя мисочками. По вечерам для развлечения могло хватить ограниченного репертуара. Например (Жене год и четыре месяца), мы перед сном садились на диван, брали с собой медведя и красного льва и беседовали на темы того, что Ника называла пищеблоком, или о каких-нибудь других режимных моментах. К этим темам можно было обращаться в любое время суток. Иногда он поднимал льва над головой и говорил, хвастаясь, нечто похожее на «О!». Тогда я поднимал медведя и тоже говорил «О!» – имея в виду, что и я не лыком шит. Однако Женя и не думал сдаваться, и все повторялось сначала. Некоторые турниры заканчивались только после шестого раунда. Когда Женя чего-то не понимал, он морщил лоб, мучительно думал, и в глазах у него появлялось недетское выражение.

Но утром, открыв глаза с совершенно детским выражением, он тут же поднимался в кроватке, и надо было заполнить время до завтрака, потому что, спущенный на пол, Женя тут же отправлялся на кухню и требовал еды, а еда прибывала только в восемь часов. До вожделенного стука в дверь единственным делом было помыться и одеться. На первых порах хватало нехитрых развлечений. У меня были штаны, что-то вроде джинсов. Они назывались техасками и застегивались на молнию; на поясе их украшала большая круглая пуговица, напоминавшая бляху. Ею-то мы минут пятнадцать каждое утро и восхищались. Но и молния не пустяк: она замечательно ездила вверх и вниз, и Жене разрешалось за нее дергать. Все же два часа заполнить этой программой не удавалось. Тогда мы переходили к описанию тех блюд, которые вот-вот принесет дедушка.

Ни один шеф-повар не превзошел меня в восхвалении жидкой каши и технологии ее изготовления, тем более что существовало несколько разновидностей, среди них горячо любимый геркулес и вызывавшая протест, но, конечно, съедавшаяся «кашка толокно», за появлением которой следовал неизменный диалог: «Сегодня у нас кашка толокно». Раздраженное: «А-а-а». Дедушка (показывая на мисочку): «Так помыть?» Протестующее: «И-и-а!» Хотя рассказ о деятельности главного кашевара имел неизменный успех, к положенному сроку Женя увядал. Чтобы унять капризы, оставалось только наглядно растолковать, как дедушка, с трудом балансируя тремя огромными тарелками (их величина скрашивала банальность сюжета), поднимается по ступенькам, причем ступеньки изображались и пересчитывались. Обычно к этому времени завтрак и появлялся, а я убегал на работу.