Отец
Шрифт:
— То есть как это? Невозможно! — послышались отовсюду взволнованные голоса.
— Очень просто, — продолжал офицер по-немецки: — на границе не сегодня-завтра произойдет большой бой и… Ваши паспорта! — неожиданно обрывая самого себя на полуфразе и сдвигая брови, произнес он еще более сурово, как будто уже раскаиваясь в своем многословии пред этим русским «стадом свиней», как мысленно окрестил пруссак путешественников. Затем рука в белой перчатке протянулась к окну и резкий голос прогудел на весь вагон: — В окна не смотреть! Спустить занавески! За всякую попытку выглядывать из окна я прикажу расстреливать…
Едва только успели отзвучать эти слова, как в вагоне поднялось неописуемое волнение. Послышались негодующие возгласы мужчин, истерические вопли женщин, плач детей и подростков.
В купе, где сидели Ремизовы, две еврейки, старая дама и молоденькая девушка со своим стариком-отцом, все заговорили сразу, возмущенные, протестующие. Даже Нина вышла из той апатии, и смотрела теперь то на мать, то на отца вопрошающими, измученными глазами. Маруся горько плакала, уткнувшись лицом в плечо полковника.
И вдруг, покрывая на секунду плач и вопли, где-то близко, совсем близко в коридоре вагона прогремел револьверный выстрел.
Офицер, стоявший в дверях, отпрянул за порог купе, пошептался с кем-то и, снова повернув равнодушное лицо в сторону обезумевших от страха пассажиров, грубо произнес:
— Выходите! Вас будут осматривать. Получено известие, что в числе русских находятся шпионы, — и, не слушая протестов полковника Ремизова и другого пассажира, старика, ехавшего с дочерью, он продолжал тем же повелительным тоном:
— Выходите! Выходите! И все марш на станцию! Там будет происходить осмотр.
VIII
В большой угрюмой комнате, где пахло дурными, дешевыми сигарами, путешественников ждали солдаты с заряженными ружьями наготове.
— Раздевайтесь, — скомандовал приведший путешественников офицер, предварительно отобрав паспорта у каждого.
Публики в ревизионную набралось со всего поезда огромное количество. Она заполнила все коридоры и проходы здания, оцепленного солдатами.
— В ревизионную входить по десяти, не больше! — снова скомандовал офицер.
— Нас будут расстреливать! — выкрикнул истерический женский голос, и кто-то исступленно зарыдал.
Но то, что произошло вслед за этим, едва ли показалось для многих лучше и отраднее всякого расстрела. Грубые солдатские руки бесцеремонно обшаривали мужчин и женщин, срывая платья, не слушая протестов, рыданий, мольбы, не считаясь со стыдливостью и смущением молодых и старых. Молодых женщин и девушек обыскивали с особенным усердием; когда же путешественники-мужчины вступились за своих дам, на них молча, но тем не менее красноречиво направили дула ружей.
Дрожа всем телом от волнения и негодования, Нина ждала своей очереди, стоя между матерью и отцом. На втором лица не было в эти минуты. Мертвенная, синеватая бледность покрывала щеки полковника. Павел Федорович конвульсивно сжимал кулаки в припадке бессильного бешенства. Пред ними прошло уже несколько десятков мужчин и женщин с пылающими лицами, в беспорядочно, наскоро набросанных одеждах. Ремизов видел то, что видели и другие: возмущенные, негодующие лица мужчин, убитые стыдом и ужасом лица женщин и девушек. Там, за глухой стеной солдатских спин, происходила возмутительная оргия варварского самоуправства, подлой расправы, издевательства сильного над слабым. Полковник слышал крики, вопли, рыдания и мольбы женщин и девушек, оскорбленных в своей стыдливости, и кровь закипела у него в жилах. Сильнее сжимались кулаки и губы прыгали от волнения, произнося угрозы.
— Полковник Ремизов с семьей, жена и две дочери! — держа высоко над головой заграничный паспорт Павла Федоровича и перевирая немецким произношением русскую фамилию, крикнул, появляясь из «ревизионной», прусский офицер.
В тот же миг радостный крик, вырвавшийся из самых глубин девичьей души, прозвучал под сводами немецкого здания.
— Карл! Наконец-то! Спасите нас! — кричала, Нина, пробираясь в толпе к стоявшему на пороге ревизионной пруссаку.
Она не ошиблась, зрение не обмануло ее: офицер, стоявший на пороге, был действительно Карл Фридрих фон Шульц.
Ремизовы бросились к нему.
— Господин Шульц! Господин Шульц!.. — в каком-то радостном самозабвении повторяла Наталья Семеновна, и ужас, горевший до этой минуты в её глазах, сменился выражением надежды. — Мсье Шульц, вы пришли вовремя. И какое счастье, что именно вы, а не чужие, незнакомые, будете осматривать нас! Да и надо ли осматривать? У нас ничего нет предосудительного… деньги, золотые вещи — и только.
Старая женщина пролепетала все это по-немецки, с беспомощной радостью и надеждой малого дитяти, отразившейся на её лице. Она была счастлива тем, что нашла наконец знакомого среди этой банды, который не позволит конечно подвергнуть их грубому осмотру — ее, старуху, и, главное, её юных дочерей, и заступится за них, Полковник тоже подошел к Шульцу и произнес веско, значительно:
— Надеюсь, что вы, лейтенант, поступите, как джентльмен, и не допустите осмотра моих дам, не правда ли?
— Да, да, мсье Карл, отпустите нас! — прошептала и Нина, и два черные, девичьи глаза теперь впились в лицо офицера с застенчивой, робкой мольбой. — Вы это сделаете для меня? Вы должны сделать!
С секунду длилась пауза.
— Здесь всякие счеты и поблажки личным знакомым должны кончиться, — прозвучал наконец холодный, бесстрастный голос, и голубые глаза немца впились хищным взглядом в прелестное смуглое личико. — Вы видите сейчас во мне только слугу моего императора, обязанного свято выполнить долг. Единственно, что я могу для вас сделать, — это то, что произведу осмотр самолично, — и он указал девушке на порог ревизионной комнаты.
Когда Нина с пылающим лицом, но с гордо поднятыми глазами стояла полураздетой пред кучкой немецких офицеров и солдат, а за ней отчаянно рыдала Маруся, обхватив шею матери, едва державшейся от волнения на ногах, полковник Павел Федорович выдвинулся вперед. Он вытребовал себе право находится подле жены и дочерей во все время производимого осмотра и сейчас горящими глазами следил за каждым движением фон Шульца, который, при помощи солдата, обыскивал Нину.
Верхний жакет и блузка были сняты со старшей дочери Ремизова и отложены в сторону. Нина оставалась теперь в одном только белоснежном девичьем лифчике с широкой лентой и кружевами. Её обнаженные смуглые плечи и точеная шея вполне созревшей молодой красавицы пылали не меньшим румянцем, нежели лицо.
И вот полковник Ремизов заметил, как рука фон Шульца, обыскивавшая до этой минуты карманы девушки, неожиданно протянулась к Нине, к её смуглым точеным плечам и скользнула быстрым, неуловимым движением от одного к другому. Ноздри пруссака раздувались, а хищные, дерзкие глаза с грязным, похотливым выражением впились в лицо девушки. Полковник увидел беспомощно растерянный взгляд дочери, полный невыразимого стыда, ужаса и отвращения, увидел побелевшие, дрогнувшие губы Нины, услышал её тихое отчаянное «а…» — и, рванувшись вперед, в одну секунду очутился пред Шульцем.