Чтение онлайн

Необходимость возможно скорее покончить с турецкой войной становилась все более ясной для Александра. «Постоянные сношения, которые мы имеем здесь с Константинополем, все более укрепляют меня в моем прежнем убеждении, что турки никогда не согласятся заключить мир на требуемых нами условиях», писал ему в 1811 г. Ришелье из Одессы, советуя заключить мир, пожертвовав Валахией до Серета; война в придунайских провинциях отвлекает шесть дивизий, а между тем надо готовиться к нападению со стороны Вислы. Мир с Турцией будет прочен. Наполеон разрушил доверие, которое питали к нему в Константинополе; там прекрасно осведомлены об его планах относительно Мореи и Албании. Если мир будет заключен на мало-мальски приемлемых для Турции условиях, ее не придется бояться во время столкновения с Наполеоном. Герцог настоятельно указывает Александру и на другую выгоду, которой можно достигнуть ценой пожертвования Валахии: «вернуть доверие Австрии». Замечательное письмо это оканчивается горячим призывом, который должен был при обрисовавшемся тогда ходе переговоров в Париже и в Вене сильно подействовать на Александра. «Сохранив Молдавию и крепости, ваше величество спасете честь своего оружия, приобретете прекрасную провинцию, исполняя план Екатерины II, — план, от которого она отказалась в несомненно менее серьезных обстоятельствах, чем текущие. Во имя Бога, государь, послушайтесь совета верного, глубоко вам преданного слуги; скоро, может быть, будет уже поздно. Теперь вы можете приобрести Серет. Кто знает, будете ли вы через два года в состоянии защищать Днестр? Вам слишком необходимы будут все ваши силы, чтобы справиться с грозящей вам бурей, соберите их, государь, чтобы ваши фланги были свободны, когда придется бороться на фронте».

Али-паша (Дюпре)

Этот совет слишком совпадал с донесением Чернышева из Парижа (от 9 апреля) об его странном разговоре с Талейраном, который, по словам русского агента, «говорил вообще, как истинный друг России» и, между прочим, советовал заключить мир с турками; донося об этой беседе, Чернышев предлагал вниманию императора и свой собственный вывод из всего узнанного и слышанного в Париже: необходимо, «во что бы то ни стало», отделаться от этой «неудачной войны», чтобы можно было «нанести самый гибельный удар интересам Наполеона». Чернышев советовал заключить мир с турками и, обеспечив себя от диверсий с этой стороны, «неожиданно вступить в Варшавское герцогство, провозгласить себя польским королем и обратить против самого же императора Наполеона все средства, приготовленные им в этой стране для войны против нас».

Тем временем командовавший дунайской армией Кутузов одержал ряд побед над турками. Турецкий лагерь в Слабодзие на правом берегу Дуная был взят, великий визирь стоял с армией на левом. Александр решил использовать благоприятный момент и приказал Кутузову заключит мир. Условия были уже более, чем умеренны: государь допускал уступки в Азии и определение европейской границы не по Дунай, а по Прут, но разрешил идти на такие уступки лишь в случае, если турки согласятся заключить мир с Россией. Переговоры, начатые Кутузовым, как только явилась возможность, велись в Журжеве; предварительные статьи, принятые уже обеими сторонами, гласили, что границей будет река Серет; в Сербии восстановлялась власть Турции. Ждали подписания мира. Но с обеих сторон возникли препятствия. Турецкий уполномоченный Галиб-Эффенди получил повеление султана добиться тайно от великого визиря возвращения Измаила и Килии, чтобы у России не было на левом берегу опорного пункта для завладения одним из четырех устьев Дуная. Это требование могло объясняться интригами французов, которые со своей стороны усердно, но безуспешно хлопотали о заключении союза с Турцией. Но и Александр не соглашался на такие уступки и требовал, кроме того, чтобы армия великого визиря оставалась военнопленной на левом берегу. Этот шаг объяснялся, конечно, желанием произвести давление на Порту, показать, что Россия не так уже бесповоротно решила заключить мир, как толковали в Константинополе и французы, и англичане, и австрийцы. Однако турки выказали неожиданную твердость. Перенесенные к этому времени в Бухарест официальные переговоры были прерваны, турецкие уполномоченные, однако, остались там, и обсуждение условий мира продолжалось, хотя медленно и мало успешно. Александр был крайне недоволен и винил во всем Кутузова.

Граф Иоанн Каподистрия

В этот момент в наших восточных делах появилось новое действующее лицо, и с ним обширные планы, своим размахом напоминавшие до известной степени проекты Наполеона в 1806 г. — это был адмирал Чичагов. 17 апреля он явился к государю и представил план диверсии из Валахии на Далмацию и Иллирию, при чем к дунайской армии предполагалось придать ополчения молдаван, черногорцев и сербов. Александр стал жаловаться ему на Кутузова; он затягивает переговоры, мало энергичен, допускает мародерство и т. п. Чичагов посоветовал послать доверенное лицо узнать действительное положение дел. Эта миссия была тут же предложена ему. После некоторых колебаний Чичагов согласился и был назначен главнокомандующим дунайской армией и Черноморским флотом и генерал-губернатором Валахии и Молдавии. В собственноручной инструкции Александр изложил ему свой новый восточный проект. «Два совершенно неотложных дела должны составить предмет ваших забот, — писал государь; — первое — заключить мир с турками, столь важный при текущих политических обстоятельствах, второе — поднять все местные народности, чтобы создать поддержку нашим военным операциям». Чичагову предлагалось заключить с Турцией наступательный и оборонительный союз и убедить ее не препятствовать сербам и другим христианским подданным султана действовать против общего врага; поднять затем Сербию, Боснию, Далмацию, Черногорию, Кроацию, Иллирию. Их ополчения составят вместе с дунайской армией серьезную силу, которая будет грозить нападением со стороны Ниша и Софии, что заставит Австрию и Францию отвлечь значительную часть своих войск с главного театра войны. Целью диверсии должно быть занятие Боснии, Далмации и Кроации, где также следует создать ополчение и направить его на Фиуме, Периест Каттаро и другие пункты Адриатического побережья. С Англией следует заключить соглашение о совместном с нашими сухопутными силами действии ее флота против этих пунктов. Английские суда, рассчитывал государь, доставят и военные припасы и деньги для славянского ополчения. Для воодушевления славян предполагалось употребить все средства: обещать независимость, создание славянских государств, деньги влиятельным людям, ордена и титулы вождям. Согласие Турции на совместное действие с славянами купить обещанием вернуть ей Рагус и Ионические острова. Если же Турция не согласится на союз, — поднять восстание среди славянской райи, возмутить греков; вступить в переговоры с Али-пашой, обещать ему независимость, признание за ним титула короля Эпирского; распространять прокламации среди албанцев, раздавать им деньги, чтобы образовать милицию из этих горцев, если же Али не согласится, свергнуть его и устроить в Эпире благоприятное для России правление. Эта инструкция была подписана 19 апреля. 2 мая Чичагов выехал, причем цель его путешествия, равно и самое назначение скрывались. 11-го он прибыл в Лесы и, оказалось, опоздал. Кутузов поспешил заключить мир и подписал прелиминарии, которые и послал уже государю. В них не было речи о союзе; Сербия предавалась туркам. Александр был крайне недоволен и писал в этом смысле Чичагову из Вильны. Условия, сообщенные ему Кутузовым, совершенно не отвечали его планам относительно диверсии. У него как раз в это время явился лишний шанс для проведения его планов. Бернадот обещал ему устроить мир с Турцией. Он послал одного из своих адъютантов генерала бар. де-Таваст [45] , чтобы переговорить с Александром в Вильне и оттуда ехать в Бухарест и в Константинополь. Вероятно, император его и подразумевал в письме Чичагову под «агентом шведского наследного принца г. Ф.», который посетил его в Вильне по пути в Константинополь и сообщил свою инструкцию; ему было поручено сообщить Порте, что Бернадот узнал от близких Наполеону людей об его намерении нанести России скорый удар, затем заключить с нею союз и со стотысячным русским вспомогательным войском броситься на Турцию, взять Константинополь, основать там восточную империю, завоевать Египет и, наконец, предпринять поход на Индию. «Поручение г. Ф. не бесполезно для нас», писал Александр и приказывал использовать этот случай, чтобы убедить Порту заключить союз. В этом же письме план диверсии развивался еще шире: предполагалось движение на Буковину, оттуда во флот австрийской армии; если же удалось бы обеспечить содействие турок, то идти даже в Трансильванию и в Бакет, причем можно рассчитывать на недовольство в Венгрии. Как известно, этим планам не суждено было осуществиться.

Дипломатическим путем было установлено, что «Австрия не вполне враг и с ней лучше действовать осторожно», как выразился Александр в письме к Чичагову 7 июня. И диверсия на Трансильванию и далее отменялась, как затруднительная, так как, по полученным императором сведениям, «венгерцы будут защищаться». Но Австрию все же можно ослабить с этой стороны: «по апостолической конституции, — писал государь, — венгры обязаны браться за оружие лишь для оборонительной войны»; может быть, найдется способ склонить их заключить с нами договор о нейтралитете? — и Чичагову поручено было узнать это с помощью Каподистрии. Указывая, что в Вене перепугались, когда во время прошлой войны паша Боснии стянул по желанию Наполеона свои войска, Александр проектировал новый план диверсии через Боснию и французскую Далмацию с целью испугать Австрию, но избежать прямого столкновения с ней. Между тем мир еще не был ратифицирован, и переговоры Чичагова с турецкими уполномоченными не приводили ни к чему. Великий визирь вообще не хотел мира; он полагал, что, в виду затруднений России, именно теперь настал благоприятный момент для войны. В этом убеждении его поддерживали французский и австрийский консулы. Галиб и другие уполномоченные отказывались обсуждать вопрос о союзе до ратификации. Известия от адмирала Грейга, посланного Чичаговым в Константинополь для переговоров с посланниками Сицилии и Англии о диверсии, были неутешительны. Султан был очень недоволен отказом вернуть войска, взятые в Слободзии, и, по-видимому, колебался, ратифицировать ли вообще мир или возобновить войну, как настаивала враждебная России партия, австрийские и французские агенты, и как советовал великий визирь.

Чичагов, узнав это, советовал Александру вернуть туркам пушки и знамена и признать армию визиря свободной. Но государь не соглашался и ставил непременным условием ратификацию и заключение союза. 13 июня, извещая Чичагова о разрыве с Францией, Александр писал, однако, уже не о союзе, а только о ратификации; по-видимому, и он начинал опасаться, что турки возобновят войну. Выяснялось, что в завязавшейся борьбе нужны будут все силы: диверсия ограничивается Далмацией, и войска, выставленные против Буковины, т. е. для движения в сторону Австрии, государь предлагает Чичагову направить к Могилеву, чтобы поддержать левый фланг ген. Тормасова.

Сцена из военной жизни (Музей 1812 г.)

В это время Чичагов получил из Константинополя очень странное и сильно встревожившее его известие: султан, оказалось, начал возражать против пунктов договора, касавшихся азиатской границы, и происходило это, к удивлению Чичагова, под влиянием английского представителя. «Он забывал общую опасность и помышлял лишь о том, какой вред может быть для английской Индии, если Россия утвердится за Кавказом». Наконец, после долгих хлопот и проволочек, султан ратифицировал мирный договор. Порта сделала выбор между миром и новой войной. Наполеон так же, как и Россия, предлагал ей союз и не только гарантировал ее владения, но обещал вернуть все, потерянное в войнах с Россией. Но турецкие войска были почти уничтожены, казна была истощена, всюду в империи были беспорядки.

Наконец Англия грозила нападением с моря на Константинополь, если Турция заключит союз с Наполеоном. При голосовании вопроса о мире в чрезвычайном совете было подано только четыре голоса против мира. В Константинополь был снова назначен Италинский; ему было поручено заключить союз; но это не удалось; если турки не решились снова согласиться с Наполеоном, то у них не было достаточного доверия к России, чтобы желать союза с ней. Бухарестский мир отодвинул границу России от Днестра к Пруту; княжества вернулись под власть Турции. Так закончилась эта долгая и тягостная борьба, с начала до конца подчинившаяся всем колебаниям, всем фактам отношений между Россией и Францией.

Георг Каннинг (Рис. Фридриц)

Последним отзвуком «восточных» планов эпохи было предложение, сделанное Чичаговым Александру в письме, в котором он извещал его о ратификации договора султаном. Он советовал не ратифицировать мирного трактата, прервать переговоры и послать его с 40 тысячами на Константинополь. В России узнают об этом только, когда он уже пройдет половину пути. Великий визирь в Бухаресте не поймет цель его движения, когда он уже будет перед Балканами, в Вене же и в главной квартире Наполеона узнают, что происходит только, когда он уже будет у стен Константинополя. Это будет громовой удар, который, вероятно, заставит врага остановиться и вступить в переговоры. Но «восточный» период в политике Александра завершился. Он отвечал решительным отказом. «Все мысли должны быть устремлены на то, чтобы сосредоточить наши средства против главного врага, с которым мы боремся», писал он. И вскоре Чичагову было приказано идти на Днестр и оттуда к Дубно для соединения с Тормасовым и Ришелье. Все силы стягивались для великой борьбы.

Л. И. Гальберштадт

аполеон и Александр! Сопоставление этих двух личностей невольно напрашивается, когда мысль переносится к эпохе Отечественной войны. Им обоим суждено было сделаться центральными фигурами в исторической борьбе, наполнявшей собой страницы летописи первой четверти прошлого столетия. Судьба сделала их соперниками в первенстве на ту мировую роль, которую каждому из них хотелось играть в Европе. Правда, военный гений Наполеона мог как бы бросать вызов судьбе; Александру предстояло идти лишь по нити событий, с неизбежной последовательностью развивавшихся одно из другого. Но, конечно, и на эту цепь событий накладывали свой отпечаток индивидуальность Александра, его мечты и надежды, взлелеянные им в тайниках души.

Александр I в 10 лет (Скородумов)

История давно уже сделала из императора Александра I своего рода историческую загадку: «Сфинкс, не разгаданный до гроба, о нем и ныне спорят вновь», сказал еще кн. П. А. Вяземский об Александре. И в самом деле, как объяснить «противоречия», которыми так богата вся деятельность Александра? Как объяснить удивительное совмещение «благородных» принципов ранних лет с позднейшей жестокой аракчеевской практикой? Дано не мало уже объяснений этой непонятной и сложной психики соперника Наполеона, вызывавшего самые противоречивые характеристики со стороны современников. Прежняя историография как бы реабилитировала перед потомством личность Александра. «Мы примиряемся с его личностью потому, — писал Пыпин в своих очерках „Общественное движение“, — что в источнике его недостатков находим не дурные наклонности, а недостаток воспитания воли и недостаток понимания отношений, что в глубине побуждений его лежали часто наилучшие стремления, которым недоставало только школы и благоприятных условий». Александр был «одним из наиболее характеристических представителей» своего времени: «он сам лично делил различные настроения этого времени, и то брожение общественных идей, которое начинало тогда проникать в русскую жизнь, как-будто отражалось в нем самом таким же нерешительным брожением. Так, сперва он мечтал о самых широких преобразованиях, о каких только думали самые смелые умы тогдашнего русского общества: он был либералом, приверженцем конституционных учреждений… в другое время, смущаясь перед действительными трудностями и воображаемыми опасностями, он становился консерватором, реакционером, пиэтистом». Теми «трудными положениями», которые ставила Александру сама жизнь, Пыпин в значительной степени готов был объяснять двойственность и неуверенность в характере Александра. Он был всегда искренен, когда в одно и то же время колебался между двумя совершенно различными настроениями. Та «периодичность воззрений», которую отмечает Меттерних, не являлась выражением какого-то сознательного лицемерия. Его внутренние тревоги даже в период реакционной политики показывают в нем не бессердечного лицемера или тирана, каким его нередко изображали, а человека заблуждавшегося, но способного вызвать к себе сочувствие, потому что во всяком случае это был человек с нравственными идеалами. Еще более теплую характеристику Александра дал Ключевский в своем знаменитом литографированном курсе: «Александр был прекрасный цветок, но тепличный, не успевший акклиматизироваться на русской почве: он рос и цвел роскошно, пока стояла хорошая погода, наполняя окружающую среду благоуханием, а как подула северная буря, как настало наше русское осеннее ненастье, этот цветок завял и опустился». Александр был воспитан в политических идиллиях, у него не было необходимого «чутья действительности», и те «слишком широкие мечты», с которыми он вступил в правительственную деятельность, разбились о встреченные препятствия, о незнание практической жизни. Неудачи вызывали утомление и раздражение.