Отечество
Шрифт:
И все же некоторые моменты жизни Уоттона не запечатлены по фотографиям. Не засняты ночные кабаре Токио, оргии с гейшами, игорные дома и многое, многое другое. Весела и разнообразна жизнь офицера оккупационной армии. Разве ее можно сравнить с прозябанием здесь, в этой проклятой дыре. Правда, до войны и тут было неплохо. Американец чувствовал себя здесь хозяином, которому все разрешено.
Рассматривая фотографии, капитан то расплывался в улыбке, то морщил лоб; иные снимки пробегал с безразличным выражением лица.
Он вспомнил, что не успел вчера отправить письмо жене. Он достал из нагрудного кармана свернутый вдвое лист бумаги, стал читать:
— «Мэри! Если бы ты знала, как я люблю тебя. Верь мне и жди, ты сама понимаешь, что писать часто мне трудно. Гоним красных на Север от 38-й параллели. Генерал Макартур обещал кончить войну до рождества, скоро мы должны выйти к китайской границе, тогда я вернусь домой. Но мне трудно поверить, что скоро всему этому конец. Поговаривают, что после Кореи мы пойдем на Китай, а потом, может быть, и на Россию… Наши парни недовольны — они сыты войной по горло. В любой момент война может превратиться в мировую — нам всем так кажется. Жду отпуска. Привезу тебе с десяток сувениров, каких не сыщешь во всей Америке. Ценные вещички! Коммунисты не знают цены золоту и драгоценностям. Мне удалось добыть несколько слитков…»
На этом письмо обрывалось. Капитан хотел было дописать его, но раздумал; болела голова. С улицы доносится шум, послышались выстрелы. Уоттон прислушался — ничего особенного. Однако тревожное состояние не проходило. «Если бы ты знала, Мэри, как здесь тяжело… Каждую минуту ждешь смерти… Уж лучше при случае в плен сдаться… Ради тебя я бы сдался. Это не трусость, это благоразумие». Капитан повторил вслух два специально выученных корейских слова:
— Ханбок… Тхухан… [21]
21
Ханбок — «сдаюсь», тхухан — «капитуляция».
«Пожалуй, ханбок — легче произнести, — подумал Уоттон. — А все-таки как же утихомирить этих партизан?»
Утром капитан присутствовал при допросе матери Тхэ Ха. Он считал, что не стоит доверять корейцам ведений допросов. Лисынмановцы и партизаны враждебны друг другу, но в их жилах течет одна кровь, и цвет кожи у них одинаковый и язык, поэтому им ничего не стоит столковаться между собой.
Камера пыток находилась в помещении бывшего угольного склада. С приходом оккупантов отсюда вместо привычного скрипа вагонеток доносились отчаянные вопли и ругательства, приводившие в ужас население поселка.
Уоттон в сопровождении переводчика вошел внутрь. Солдаты ввели двух вместе связанных женщин. В углу комнаты толстыми веревками были подвязаны за руки к потолку двое мужчин, обнаженные до пояса. Под ними на полу темнели пятна запекшейся крови. Чуть дальше, на доске лежало без движения еще одно тело. Мать Тхэ Ха узнала в лежавшем Пак Пен Хуна, рослого, молчаливого забойщика, работавшего на шахте со дня ее открытия. Накануне эвакуации Пен Хун поранил ногу. Это помешало ему уйти из поселка вместе с другими товарищами.
Когда оккупанты заняли поселок, Пен Хун все еще лежал в постели. Вчера утром его приволокли сюда вместе с женой и ребенком в связи с «делом» о похищении младшего лейтенанта. Мать Тхэ Ха увидела на спине забойщика извилистые, как змеи, красно-фиолетовые полосы и кровь на его запекшихся губах.
При появлении капитана двое лисынмановцев принялись старательно избивать подвешенных к потолку. Били по животу, по груди, по плечам. Безжизненные тела раскачивались на веревках. Глаза несчастных были закрыты, губы плотно сжаты. Палачи окатили их водой из ведра и, усталые, отошли в сторону.
Один из них, адъютант капитана, умел с первого взгляда угадывать настроение Уоттона. Сегодня капитан выглядел особенно раздраженным и взвинченным. Адъютанту передалось его состояние. Он подскочил к печке, вытащил оттуда раскаленный железный прут и поднес его к спине Пен Хуна. Шахтер открыл глаза, хрипло простонал:
— Сволочи… Бешеные собаки!…
Мать Тхэ Ха впервые слышала, как ругался шахтер. Палач, окончательно озверев, прикладывал прут то к груди, то к рукам своей жертвы. Запах паленого вызывал тошноту. У женщины закружилась голова. Пен Хун в изнеможении хрипел.
— Грудь жги, слюнтяй!—выругался по-английски Уоттон.
Адъютант растерялся.
— Поворачивайся живей! Показать тебе, как это делается?!
— Господин капитан, он все время молчит, — оправдывался адъютант.
— …Все эти коммунисты молчат. Они упрямы, как бараны.
— Я все перепробовал. Хрипит, мотает головой, но молчит.
— Грудь жги! Тогда заговорит — или заговорит, или сдохнет.
Услужливый адъютант последовал его приказу, но и это не помогло — Пен Хун не заговорил; видя, что все его старания бесполезны, палач остановился в нерешительности.
— Чего стоишь, растяпа?! Неси электробатарею! — заорал капитан. Джентльменские манеры Уоттона моментально исчезли. Теперь он напоминал разъяренного атамана бандитской шайки. Адъютант исполнил приказание, внес батарею и поставил ее на стол, затем толкнул мать Тхэ Ха на стул, прикрутил ее веревкой. Капитан подошел к столу и нервно забарабанил пальцами, рассматривая женщину. Адъютант и другие отошли в сторону.
Уоттон взял руки женщины и привязал к пальцам две медные проволоки, затем уселся в кресло у стола. Он сам проверил исправность батареи. Мать Тхэ Ха невольно задрожала всем телом, предчувствуя, что сейчас ее подвергнут электрической пытке. Капитан уставился на женщину голубыми глазами и с минуту помолчал.
— Где скрываются красные? Кто выкрал нашего офицера? — спросил он и повернулся к усатому переводчику. Тот повторил его вопросы слово в слово.
— Я не знаю. Лучше сразу убивайте, — задыхаясь, проговорила мать Тхэ Ха. Уоттон, поняв без перевода смысл ее ответа, подключил батарею. Старая женщина содрогалась в конвульсиях, она прерывисто дышала, падала набок. Адъютант снова ее усаживал, а сам то и дело смотрел на капитана. Он решил, что раз Уоттон лично взялся пытать, значит, он хочет добиться важных признаний.
— Спроси снова! — приказал Уоттон переводчику. Тот повторил вопросы капитана.
— Я не знаю! Ничего не знаю… Звери… Нет на вас божьей кары… — простонала мать Тхэ Ха, повиснув на веревках. Перед глазами все закружилось в дикой пляске, земля поплыла. Пот катился градом по лицу. Вдруг показалось, что на пороге стоит ее сын.
— Тхэ Ха… Сын… Быстрее приходи… Отомсти этим разбойникам… Отомсти!…
Стул зашатался и упал. Старуха ударилась головой об пол, но не почувствовала удара, ей показалось, что она видит окровавленное лицо сына. В следующее мгновение она потеряла сознание.