Отгадай или умри
Шрифт:
«Проничкин не пил вообще. Он видел следы. Он в цепочке».
Ефим Романович понял, что Юра мертв. Они прослушали телефон, знали о встрече и не хотели ее. Но почему Юра? Почему не он сам? Господи, что происходит?!
Он заставил себя сделать несколько шагов к столу и прикоснуться к кисти руки программиста. Холодная, но не ледяная. Он только что был жив. А вдруг… Фима лихорадочно припоминал методы экстренной реанимации. Но сперва пульс. Нет пульса. Попытался приподнять тело, ухватив под мышками. С большим трудом, но удалось. Он оторвал тело от стула и опустил, нет – скорее уронил, переоценив свои силы. Голова Проничкина глухо стукнулась о доски, и звук лишь усилил то ощущение нереальности происходящего, которое испытывал Фима в эти минуты. И все же он действовал словно по чьей-то команде свыше.
Абсолютно безвольное тело. Рубашка источает запах водки. Значит, прошло совсем ничего – десять-пятнадцать минут. Ни кровинки в лице. Фима приложил ухо к груди Проничкина. Сердце не билось.
«Единственный реаниматолог, который мог бы помочь, – Иисус Христос», – подумал Фогель. Он сходил в комнату, поискал маленькое зеркальце. Не нашел и приблизил к губам Юры свои часы. Стеклышко не запотело. Он стал делать искусственное дыхание, исходя из теоретических представлений об этой процедуре. Тяжелые руки лежащего неподвижно человека были совершенно послушны. Ничего не происходило.
Все. Надо что-то предпринимать.
Фима позвонил в милицию, но со своего мобильного – телефон на шкафчике в прихожей трогать не стал. Туман и ужас происходящего не затмили мозг до такой степени, чтобы забыть о хрестоматийных правилах, впитанных с книгами и фильмами детективного жанра: ничего не трогать на месте преступления. Он и так уже нарушил всем известное табу, стащив Юру со стула. Но он обязан был оказать первую помощь, попытаться. В соответствии с Уголовным и нравственным кодексом.
Ефим Романович Фогель едва различимым, хриплым от волнения голосом представился и кратко сообщил дежурному о случившемся: приехал к знакомому, тот мертв, пытался помочь, бесполезно, приезжайте, адрес… Переспросили только его фамилию. Велели оставаться на месте.
Фогель выполнил команду буквально, застыв у телефона и снова испытывая паралич воли и полную физическую беспомощность.
Шаги послышались, как ему показалось, через минуту после его звонка. На самом деле прошло десять. И это была не милиция. Вбежали двое следивших за ним милицейских оперативников – они вели Фиму от дома. Фамилия уже значилась на контроле дежурного центральной диспетчерской милиции. Информация мгновенно прошла дежурному в прокуратуру, а оттуда на мобильный следакам, торчавшим в машине у подъезда Проничкина. Они на бегу отзвонили Вадику Мариничеву, и тот примчался одновременно с бригадой криминалистов.
Жирафу хватило одного взгляда, чтобы понять: сериал продолжается. Бутылки, надкушенный огурец, энциклопедия, грубо укороченные валенки – и живой Фогель. «Живой, да не очень», – отметил про себя Вадик, наблюдая жалкую фигуру Ефима Романовича, лепетавшего первые показания одному из следователей. В какой-то момент до слуха Вадика донеслось «приехал со своим компьютером», он тотчас приблизился к Фиме и с извинениями попросил повторить.
– Вон тот процессор в сумке мой, я привез его…
– Понял, все понял, – немедленно отреагировал Жираф. Подозвал эксперта, попросил срочно снять отпечатки с сумки и процессора. Пока эксперт старался, Мариничев лично внимательно оглядел квартиру, труп, комплект предметов, ставших неизменными атрибутами уже трех убийств.
Услышав «готово», Вадик прервал допрос, каковой, собственно, пока и не продвинулся дальше личных данных Фогеля Ефима Романовича.
– Извини, Паша, завязываем, забираю его и эту сумочку в прокуратуру, а вы здесь работайте с экспертами и понятыми, опросите всех, кого можно, – соседей, во дворе, родственников…
– Обижаешь, – протянул коллега Паша Тыквин, стажем и опытом превосходивший Жирафа раза так в три.
Вадик ласково взял под локоток Ефима Романовича, вежливо до слащавости предложил ему «быть столь добрым передать на время мобильный телефон и проехать для спокойной беседы в подобающей обстановке» и увел несчастного кроссвордиста навстречу судьбе, милосердие которой проявлялось только в том, что Фогеля до сих пор почему-то не убили.
Глава 8
Кошмар продолжается
Ответственный секретарь газеты «Мысль» Евгений Павлович Арсик прощался с карьерой. Он по инерции продолжал делать номер, ругаться с выпускающим, дергать верстальщиков, орать на людей в отделах, волынивших материалы. Но мысли неизменно возвращались к ошибке и неизбежным для него последствиям. В былые времена его бы оштрафовали, понизили, а если бы, в конце концов, и уволили, то спустя короткое время взяли бы в другую газету, сохранили статус, уровень, не проиграл бы и в зарплате.
Теперь на это рассчитывать не приходилось. Такое нынче не прощается. Считай, запрет на профессию. А тут годы, шестой десяток пошел, и делать ничего, кроме газеты, не умеет – разучился. Еще неизвестно, отчего ушли в мир иной двое коллег. Вон, на сайте «инцидент. ру» пишут, что умерли при невыясненных обстоятельствах. И его могут тоже – при невыясненных… Господи, ужас-то какой! Надо уехать к Лерке и напиться.
После работы Арсик позвонил супруге Вере Матвеевне, сказал, что срочно отбывает в короткую командировку в Подмосковье – на сутки, по заданию сверху. Считая мужа высоким ответственным работником на государственном посту, погруженная в домашние заботы и проблемы детей, Вера Матвеевна никогда не интересовалась подробностями отлучек и командировок, причинами сверхпоздних возвращений. И, что главное, не проверяла. Это было очень удобно. А Лерка всегда ждала. Вот уже пять лет ждала и любила.
Евгений Павлович подписал последнюю верстку, договорился с главным, что появится завтра ближе к середине дня, позвонил любовнице и поехал на «Рижскую», по дороге заскочив в магазин за выпивкой.
Лерка не стала расспрашивать, почему хмур, – ее деликатность и терпимость вкупе с богатым, гладким телом и потрясающим темпераментом для сорокалетней опытной женщины удерживали Арсика лучше любых привязей и поводков.
Они ели фирменную Леркину курицу с чесночным соусом, запивали хорошим чилийским вином «Карта Вьеха», которое однажды пришлось по вкусу обоим, и Евгений Павлович неторопливо рассказывал о событиях. Лерка слушала очень внимательно, время от времени вставляя уточняющий вопрос, как деликатный следователь в беседе с важным свидетелем. Лерка была очень умной женщиной вдобавок к прочим достоинствам. Да и профессия предполагала наличие хороших мозгов и серьезной эрудиции: психотерапевт с немалым стажем практической работы в клинике.
– Скажи-ка, Женечка, а в тот день, когда сдавали номер, Буренин тебе случайно не звонил?
– Кажется, звонил пару раз, но по каким-то другим вопросам.
– Понятно, что по другим, лапушка, а вот не могло такое случиться, что он позвонил как раз в связи с ошибкой, а тебя в этот момент в кабинете не было?
– Не исключено, однако он бы дозвонился, зашел бы или оставил на автоответчике.
– А зачем бы он, лапушка, упорствовал? Предположим, он обнаружил этого «мудрика», удивился, испугался, посмеялся – уж не знаю что! – потом, конечно, исправил и решил тебе рассказать. Для чего? Чтобы продемонстрировать свою бдительность, повеселить, напрячь – опять-таки причины сейчас уже не выяснишь. А тебя нет. Конец дня. Допустим, ему уходить пора. Что он делает? Правильно, лапушка, оставляет на автоответчике или умалчивает. Ты автоответчик проверял?
– Кажется, нет.
– Напрасно, Женечка!
«А ведь она права, – подумал Арсик, опустошая очередной бокал. – Тогда у меня было бы отличное алиби. Впрочем, на кой черт мне алиби? Никто не будет разбираться. Попрут в лучшем случае. В худшем пришьют политику и по-тихому так – на пенсию или в гроб».
От этих рассуждений Арсику стало еще муторней, и он поспешил в душ и в постель. Сейчас она придет из ванны, ляжет рядом, и прочь невзгоды. Скорее погрузиться в ее топкие объятия, забыть обо всем…