Отгадай или умри
Шрифт:
Но там уже никого не было.
Ударом ноги Мариничев распахнул дверь подъезда и резко отклонился назад, встав под защиту левой створки. Он услышал, как мощно взревел двигатель, затем раздались два выстрела, пули влетели в проем открытой двери и продырявили почтовые ячейки в трех метрах от него. Мариничев упал ничком, растянувшись вдоль порога, и из этого положения увидел стремительно удаляющийся черный джип. Автоматически он попытался разглядеть и запомнить номер, но такового не обнаружил вообще. Выждав секунду-другую, Вадик резко оттолкнулся руками от пола, выбросил корпус наружу и перекатился по мокрому тротуару влево, чтобы не оказаться статичной мишенью. «Форд» Тополянского с Рустамчиком за рулем стоял на прежнем месте. Вадику не требовалось сверхвоображения, чтобы представить себе, в какой форме находится их водитель-ас. Вскочив, он ринулся к машине, правой рукой на ходу доставая мобильный, а в левой сжимая уже бесполезное оружие.
Рустамчика убили выстрелом в голову. Он так и остался сидеть, откинувшись в водительском кресле, с открытыми глазами, в которых застыло недоумение смерти. Кровь тонкой струйкой стекала от виска, катилась по подбородку, по гладким полам кожаной куртки и собиралась на газете, лежащей у водителя на коленях. Рустамчик интересовался новостями спорта.
Вадим почти без остановки метнулся в сторону отъехавшего джипа. Слава богу, Тополянский был жив. Он лежал на проезжей части с открытыми глазами и стонал. Голова его была неестественно повернута влево.
– Что?! Что?! – крикнул Вадим, склонившись над шефом.
– Шея, – только и смог вымолвить Тополянский сквозь стон и то ли умер, то ли потерял сознание.
Вадик одной рукой нащупывал пульс на шее Тополянского, а другой набирал по мобильному дежурного по управлению. Велел срочно связать с Пустолеповым, начальником их отдела. Кратко доложил ситуацию, получил приказ дождаться криминалистов и ехать в управление вместе с Фогелем. Палец ощутил слабое биение пульса. Мариничев срочно вызвал скорую.
Разумеется, Пустолепов объявит план «Перехват» и, конечно же, никого не перехватят. Вадик еще подумал, в каком сейчас состоянии кроссвордист – небось, забился в клозет и молит о пощаде своего еврейского бога.
Подъехала патрульная и сразу вслед за ней скорая. Вадик ткнул им под нос удостоверение, велел никого не подпускать к машине и подъезду – любопытствующий народ уже давно выглядывал из окон и подтягивался из соседних домов. Врач склонился над Тополянским и после короткого осмотра велел срочно класть его на носилки, подложив под шею и затылок твердую шину. Когда носилки подняли, Алексей Анисимович сквозь начавшийся бред вдруг отчетливо пробормотал: «Беги к нему» – и потерял сознание.
В несколько шагов преодолев расстояние до подъезда, Вадик рванул наверх, прыгая через три ступеньки. Притормозил возле трупа белобрысого и аккуратно обошел его, стараясь не наступить на кровавую лужу.
Вид убитого почему-то вовсе не взволновал Мариничева, ибо в эту секунду его посетило мерзкое, колющее, всегда небезосновательное предчувствие еще более неприятных событий. Хотя, казалось бы, что может быть круче перестрелки во время операции, да еще с реальным трупом, в котором застрял выпущенный тобою свинец?
Может… Предчувствие, как всегда, не обмануло. Видимо, шефа тоже. Фогеля в квартире не было. Нигде. Вадик с отчаяния заглянул даже под мойку, где едва умещалось мусорное ведро. Фогель исчез.
Мариничев выбежал на лестничную площадку и помчался наверх, на четвертый этаж, к чердачной двери. Он знал наверняка, что она была заперта надежно: инженер местного РЭУ получил откуда надо строгие инструкции. Дубликат ключа был только у Тополянского.
Так и есть: чердак открыт. Характерный запах… Похоже – хлороформ. Беглый взгляд под ноги – все понятно… Фогеля усыпили и волокли: на узком пыльном участке пола видны были две параллельные бороздки – явно прочерчены каблуками. Оперативнику Мариничеву по прозвищу Жираф не составило труда вообразить, как умыкнули Фогеля. Чердачный выход во второй подъезд, стремительный спуск по лестнице и второй автомобиль, поджидавший преступников где-то поблизости. Увы, прояви он чуть пораньше чуть побольше воображения, он мог бы засечь машину, когда выбежал из подъезда в надежде помочь Тополянскому.
На чердаке их было как минимум двое или трое. Они снова проделали все до крайности быстро. Но не безупречно.
«Нет, – осек себя Вадик, – на этот раз они оставили след. Четкий. След в форме трупа одного из участников банды. И, судя по искусству стрельбы, бандит не рядовой».
Глава 3
В логове
Фима Фогель попытался открыть глаза, но чугунные веки сопротивлялись. Еще одна попытка, и он снова провалился в сон, время от времени фиксируя подсознанием или неким вторым «я» отдельные звуки, слова, всплески музыки…
Наконец веки разомкнулись, и он постарался сосредоточить взор на телеэкране у противоположной стены, в нескольких метрах от него. Там что-то мелькало, какое-то действо сопровождалось мелодией, такой знакомой… Ну да, конечно, «Битлз», «Мишель», любимая песня юности, знаменитый проигрыш, всегда хватавший за душу…
– Клеточник проснулся, – произнес кто-то сзади, из-за кресла, к которому Фогель был надежно приторочен коричневым скотчем. Он уже сориентировался в пространстве, и сознание быстро обрисовало то положение, в коем пребывал: комната, кресло, обездвижен, захвачен, без пяти минут мертв, убивать будут под любимую «Мишель».
«Литературно!» – успел подумать Фима перед тем, как увидеть лицо человека, подошедшего на расстояние вытянутой руки.
Он узнал. Невозможно было не узнать. Это был Суслик.
«Боже! – Фогель поймал себя на мысли, что назвал стоящего перед ним человека по той губительной, невесть откуда взявшейся кличке из его кроссворда. – Боже, к тому все шло… Я знал… Это конец… Нет, надо объяснить, это шанс, он должен понять… Где Тополянский?.. Юлька, милая, за что мне, за что мне!..» – Сумбурный поток панических мыслей выразился в одном-единственном слове, которое и смог произнести Фима, отомкнув ссохшиеся губы: «Здрасте…» Это было весьма любезно с его стороны. И главное – уместно.
– Привет, привет, – радушно ответило лицо. На нем обозначилась широкая, даже приветливая улыбка, в которой легко угадывалось жестокое торжество охотника, наблюдавшего за агонией жирного зайца в силках. – Как самочувствие?
– Что вы от меня хотите? – выдавил Фогель приглушенно и хрипло. – Я этого не писал. – И заплакал навзрыд, как ребенок, чего не случалось с ним даже на похоронах друзей, но за последние дни произошло уже дважды.
– Знаю, милый, знаю, – протянул Федор Захарович Мудрик, продолжая улыбаться сквозь тонкий разрез губ. – Мне ли не знать-то!
И вдруг улыбка съехала, губы вытянулись совсем узкой бордовой полоской, глаза помутнели, и Мудрик коротким профессиональным ударом врезал Фиме в челюсть, да так, что вместе с креслом, с которым составлял единое целое, пленник рухнул навзничь и перекатился по ворсистому ковру, вопя от неожиданной боли. Тотчас чьи-то сильные руки подняли его вместе с креслом и водрузили в прежнее положение. Фимин рот полон был крови, и, пытаясь сплюнуть ее, он заодно исторг и два выбитых зуба. Ассистент хозяина комнаты заботливо промокнул кровь на Фиминых губах и этой же тряпицей подтер темно-багровые брызги на ковре. Сквозь боль, слезы и туман Фогель разглядел черноволосого верзилу с густыми брежневскими бровями и приплюснутым негритянским носом.