Чтение онлайн

Пожилая женщина ерзнула на стуле, просяще сказала:

— Не надо об этом, Светлана Викторовна.

— Нет, надо, Екатерина Петровна! — возразила та. И мне — Куда вы пойдете, если вас уволят? Кто вас возьмет в вашем положении? Да и есть ли у вас нравственное право осуждать Зою Николаевну?

Я беспомощно взглянула на Гаршину. Она рассматривала свои чистые яркие ногти.

— Это называется — в своем глазу бревна не видеть… — буркнула Котова.

У меня застучало в висках. Пересохло во рту, язык стал толстым и неповоротливым. Откуда они узнали? Кто им сказал? Что ответить? «Только бы не зареветь», — подумала я, чувствуя, что глаза начинает жечь.

— Ну, ладно, ладно, Соломина, — смягчаясь, сказала очкастая. Мой несчастный вид на нее, наверно, подействовал. — Не надо так остро воспринимать. Мы хотим — вам добра. Понимаем, что ваша несдержанность объясняется отчасти вашим состоянием. Мы ведь тоже женщины. Продолжайте спокойно работать, но возьмите себя, пожалуйста, в руки. Можете идти.

Я встала, как слепая. Гаршина вдруг негромко рассмеялась и воскликнула:

— Поразительно!

Они все взглянули на нее.

— Идите, идите, Соломина, — поторопила меня молодая Светлана Викторовна.

Прикрывая дверь, я слышала, как Гаршина сказала: «Как вам не стыдно!» И что-то еще. Потом раздался пронзительный крик Котовой, словно ее резали. Загремел стул.

Не знаю, что у них там произошло; мне уже было безразлично. Я чувствовала себя пустой, выпотрошенной, раздавленной. Ничего не узнавала вокруг. Не та земля, где я родилась. Не то солнце, что всегда грело. Я стояла и озиралась. Мне было плохо, как никогда.

Потом я прибрела в столовую и села на подоконник. Повариха тетя Поля, кряхтя, переставляла на плите двухведерную кастрюлю с супом. Увидев меня, вытерла руки о передник и вышла из-за стойки. Широкое толстое лицо ее было залито потом.

— Ну, что? Досталось? — Тетя Поля отдувалась и оглядывалась по сторонам. — Говорила тебе: не связывайся с ней. Вот, не послушалась! Натворила глупостей неумных, а теперь сидишь как сова. Знаешь, чего сделать надо? Супцу горячего похлебать. Это — верное средство.

Я молчала. Тетя Поля вытерла передником вспотевшее лицо. Задумчиво спросила саму себя:

— Сходить, что ли, устроить им там? Боюсь. Наломаю дров.

Ничего ей не сказав, я вышла из столовой.

День был свежий, прохладный, но мне не хватало воздуху. На игровых площадках было тесно от ребятни. Я присела на бортик песочницы. Тотчас налетело с десяток девчонок и мальчишек. Зазвенели их голоса:

— Тетя Лена! Тетя Лена!

Раскрасневшиеся рожицы, возбужденные, блестящие глаза… Жизнь для этой малышни — гладкая накатанная горка: летишь вниз, и замирает дыхание от восторга. Почему взрослые бывают иногда такими мрачными? Что гнетет этих Гулливеров? Отчего они не скачут и не кувыркаются под таким радостным солнышком? Почему «нельзя» и «не трогай»— их любимые слова?

Мы для них — большущий вопрос. Мы вызываем в них ужасное любопытство, огромное недоумение. И мы же их страстная любовь. Пока. До поры до времени. Стоит им раскусить нас, как может нахлынуть пугающее разочарование. Да ведь эти взрослые несовершенны! Смотрите, они злы, они шумны, они злоязычны! Неужели они сами когда-то были детьми? Куда же подевались их доброта и непосредственность?

Воспитательница Мальцева закричала:

— Ребята, оставьте в покое тетю Лену! Идите играйте! — И присела рядом со мной на песочницу. От беготни она запыхалась, но лицо было по-прежнему бледное, нездоровое. — Они вас любят, — сказала она, помолчав. — Нет, действительно. А меня не очень. Им со мной скучно. Я уж стараюсь, стараюсь, да они чувствуют, что без души. Характер невеселый, да еще желудок замучил. Язва.

Мы молча проследили, как мимо веранды к воротам прошла процессия: впереди пожилая женщина с портфелем, следом молодая в очках и Котова, а поодаль семенила бабка Зина.

— Знаете, — снова заговорила Мальцева своим бесцветным голосом, — у Зои Николаевны большие неприятности с сыном. У нее взрослый сын, вам известно?

Я вопросительно на нее взглянула: ну и что?

Бабка Зина от ворот сразу повернула к нам.

— Ой, девоньки, что было-то! — горячо и молодо зашептала она. — Как схватились они…

Я встала и ушла.

Около магазина по дороге домой на меня налетела Юлька Татарникова. Я не встречала ее с тех пор, как она заходила ко мне вместе с компанией.

Наш городок невелик, но и в нем можно спрятаться, если захочешь. Мой дом на окраине, и я ходила все время, избегая центра. Не знаю почему. Ноги сами выбирали окольные пути, подальше от оживленных улиц, от возможных встреч и разговоров. Меня не тянуло на люди. Я привыкла к обществу самой себя, к мысленным беседам с собой, и если иной раз выбиралась в кино, то предпочитала маленький клуб рядом с домом. Несколько раз сходила, правда, к Маневичам и в городскую библиотеку, которой заведовала Мария Афанасьевна. Дома у Маневичей пила чай, слушала Сонькины пластинки, а в библиотеке набрала учебников для поступления в вуз и пособий для молодой матери. Пригодилась мне и богатая хозяйская библиотека.

Большие стенные часы в тихой гостиной моего дома отстукивали время, но главное его движение я ощущала внутри себя. Что-то росло, зрело, наливалось и набирало сил; иногда раздавалось робкое постукивание, и чудилось: «Слышишь меня?»— а иногда сильный нетерпеливый толчок. Я то пугалась до испарины на лбу, то обмирала от нежности к этому невидимому существу, которое поселилось во мне и уже просилось на волю… Неужели я сама когда-то также жила во тьме, безгласная и беспомощная, в полном неведении о том, что меня ждет?

Где-то я прочитала что мы, возможно, испытываем при рождении не меньший ужас, чем перед смертью. Это тоже ведь независимый от нас переход в новый мир. Я думала: «Бедный малыш! Сейчас ему хорошо и безопасно, а дальше как будет? Не пожалеет ли он когда-нибудь, что появился на этот свет?» От этих мыслей делалось не по себе; я зажигала лампы во всех комнатах, включала на полную громкость телевизор.

Каждый вечер перед сном разглядывала себя в зеркало. Изменялась я медленно, но уже посторонний наметанный глаз мог определить: беременна! Живот округлился, груди стали крепче и Полней. Никогда я еще не была такой красивой!

Только вот лицо утомленное, с темными пятнами на скулах и лбу. Ну, это ерунда! Я была просто прекрасной.

Максим, наверно, думал, что погубил меня. А я была живая, яркая и прекрасная!

…Да, о Татарниковой! Совсем о ней забыла.

Она налетела на меня около магазина и рассыпалась пулеметной очередью:

— Ленка, честное слово, так порядочные люди не поступают! Куда ты пропала? Мы заходили, ищем тебя, а мать говорит: «Нету, нету!» — и больше ничего. Мы все равно все знаем! Зачем ты скрываешься? Подумаешь, поссорилась с предками! Мне каждый день дома закатывают скандалы, а я хоть бы что! Так нельзя, честное слово! Мы твои друзья или кто? Ты что, работаешь? Я работаю. А ты работаешь? У меня такая работа — закачаешься! Видела в газете ошибки? Это мои. Уже выговор отхватила, честное слово! Я тебе говорила, что я корректор? Там есть один инженер в типографии, он мне прохода не дает. А ты работаешь?