Чтение онлайн

В тридцатых годах, в короткие промежутки между моими тюремными заключениями и в особенности во время избирательной кампании 1936—1937 годов, я много путешествовал по всей Индии, посещая как большие, так и малые города и селения. За исключением сельских районов Бенгалии, где я, к сожалению, бывал очень редко, я разъезжал по всем провинциям, заглядывая даже в глухие деревни. Я говорил о политических и экономических проблемах, и, судя по моим речам, можно было подумать, что политика и выборы всецело меня поглощают. Однако все это время в тайниках моего сознания жило что-то более глубокое и яркое, а выборы и прочие преходящие волнения мало значили для меня. Иное, более сильное волнение охватило меня, я вновь был в пути, в поисках новых великих открытий, я видел простиравшуюся передо мной Индию, видел индийский народ. Индия с ее бесконечным очарованием и многообразием начинала все более овладевать моим воображением, и все же чем больше я ее наблюдал, тем яснее мне становилось, насколько трудно мне или кому бы то ни было постигнуть идеи, которые она в себе воплотила. Недоступными для понимания были не ее обширные пространства и даже не ее многообразие, а лакая духовная глубина, в которую я не мог проникнуть, хотя временами передо мной открывались мимолетные дразнящие видения ее. Она походила на древний палимпсест, на котором один на другом были запечатлены мысли и мечты, причем ни одна последующая надпись не скрыла и не стерла полностью начертанного ранее. Все эти мысли и мечты жили в нашем сознании или подсознании, хотя мы, быть может, и не отдавали себе в этом отчета, и благодаря им складывался сложный и загадочный облик Индии. Повсюду, в любом уголке страны, виднелось это лицо сфинкса с его неуловимой и подчас насмешливой улыбкой. Хотя народ наш отличался бесконечным внешним многообразием, на нем лежала печать того великого единства, которое на всем протяжении прошлых веков сплачивало нас, как бы ни складывалась наша политическая судьба и какие бы несчастья ни выпадали на нашу долю. Единство Индии уже не было для меня чисто умозрительным представлением: я ощущал его глубоко эмоционально. Это внутреннее единство было столь могучим, что никакое политическое раздробление, никакое бедствие или катастрофа не могли нарушить его.

Представлять себе Индию или любую другую страну в каком-либо антропоморфическом образе было, конечно, абсурдом, и я этого не делал. Я имел полное представление о многообразии и различиях индийской жизни, классов, каст, религий, рас и уровней культурного развития. И все же я думаю, что страна с древним культурным прошлым и единым взглядом на жизнь проникается каким-то особенным, ей одной присущим духом, который налагает отпечаток на всех ее сынов, сколь бы сильно они ни отличались друг от друга. Разве можно не обнаружить этого в Китае, встретите ли вы ветхозаветного мандарина или коммуниста, несомненно порвавшего с прошлым? Вот этот дух Индии я и пытался уловить. Мною руководило не праздное любопытство, хотя я был в достаточной мере любопытен,— я чувствовал, что это может дать мне какой-то ключ к пониманию моей страны и народа, какое-то руководство для размышлений и действия. Занимаясь политикой и выборами, этими повседневными делами, мы волновались по пустякам. По если мы хотели построить здание будущего Индии, прочное, надежное и красивое, мы должны были заложить фундамент на большой глубине.

«БХАРА'Г МАТА»

Часто, странствуя с собрания на собрание, я говорил своим слушателям о нашей Индии, о Индостане и о Бхарата (старое санскритское название, происходящее от имени мифического прародителя нашего народа). В городах я это делал редко, ибо там аудитория более искушенная и ей надо преподносить что-нибудь более существенное. Но обращаясь к крестьянину с его ограниченным кругозором, я говорил об этой великой стране, за свободу которой мы боремся, о том, как каждый район отличен от всех остальных и все же представляет Индию, об общих проблемах, стоящих перед крестьянством всей страны, от севера до юга и от востока до запада, о сварадже [самоуправлении], который может мыслиться для всей Индии и для каждой из ее частей, а не только для некоторых. Я рассказывал им о своих путешествиях от Хайбер-ского прохода на крайнем северо-западе до Каниа Кумари или мыса Коморин на далеком юге и о том, что повсюду крестьяне задавали мне одни и те же вопросы, ибо у всех у них были одинаковые беды — нищета, долги, частнособственнические интересы, помещики, ростовщики, высокая арендная плата и налоги, полицейские преследования— все это, неразрывно переплетенное с системой, навязанной нам чужеземными властителями; я говорил им также о том, что избавление должно наступить одновременно для всех. Я пытался заставить их думать об Индии как о,едином цепом и хотя бы в какой-то степени думать также и о необозримом мире, частью которого мы являемся. Я упоминал о борьбе, происходившей в Китае, Испании, Абиссинии, Центральной Европе, Египте и странах Западной Азии. Я рассказывал им о замечательных переменах, совершившихся в Советском Союзе, и о великом прогрессе в Америке. Задача эта была нелегкая, и все же она оказалась не такой трудной, как я ожидал, ибо наш древний эпос, мифы и легенды, которые они так хорошо знали, создали у них представления об их родине; и всегда находились среди них люди, которым довелось совершить далекие паломничества к святым местам, расположенным в различных концах Индии. Встречались среди них и старые солдаты, служившие в иностранных армиях в первую мировую войну или во время других военных экспедиций. Даже мои упоминания об иностранных государствах доходили до их сознания благодаря последствиям большого кризиса тридцатых годов.

Иногда, когда я приходил на собрание, меня приветствовали громовым кличем: «Бхарат Мата ки джаи!» — «Победу Матери Индии!» И тут я неожиданно спрашивал их, что они под этим подразумевают, кто такая эта «Бхарат Мата», «Мать Индия», которой они желают победы? Мой вопрос забавлял и удивлял их; не зная, как на него ответить, они начинали переглядываться между собой, поглядывая на меня. Я продолжал свои расспросы. Наконец какой-нибудь из могучих джатов, на протяжении бесконечного ряда поколений неразрывно связанных с землей, заявлял, что они имеют в виду дхарти, добрую землю Индии. Какую землю? Только ли свой деревенский участок, или все участки в их округе, или в их провинции, или во всей Индии? Так продолжался этот обмен вопросами и ответами, пока наконец они не начинали нетерпеливо требовать, чтобы я рассказал им обо всем этом подробно. И я пытался это сделать, объясняя им, что Индия действительно такова, какою она им мыслится, но в то же время она есть и нечто гораздо большее. Горы и реки Индии, ее леса и обширные поля, дающие нам пищу,— все это нам дорого, но дороже всего — народ Индии, люди, подобные им и мне, живущие на этих обширных пространствах. «Бхарат Мата», «Мать Индия» — это, в первую очередь, именно эти миллионы людей, и ее победа означает победу этих людей. Вы являетесь частью этой «Бхарат Мата», говорил я им; в некотором смысле вы сами и есть «Бхарат Мата». И по мере того как эта мысль медленно просачивалась в их сознание, глаза их загорались все ярче, как если бы они сделали великое открытие.

МНОГООБРАЗИЕ И ЕДИНСТВО ИНДИИ

Многообразие Индии огромно; оно очевидно; оно явно, и всякий может его видеть. Это относится как к ее физическому облику, так и к духовным ее особенностям и чертам. При внешнем наблюдении мало общего можно усмотреть между патаном северо-запада и тамилом крайнего юга. Их происхождение не одинаково, хотя, быть может, в них и имеются общие черты; они различаются по внешности, пище и одежде и, конечно, по языку. В Северо-западной пограничной провинции уже ощущается широта Средней Азии, и, подобно Кашмиру, она многими своими обычаями напоминает страны, расположенные по ту сторону Гималаев. Народные танцы патанов удивительно напоминают пляски казаков в России. Но при всех этих особенностях патан — столь же ярко выраженный индиец, как и тамил. В этом нет ничего удивительного, ибо эти пограничные районы, как и Афганистан, на протяжении тысячелетий были объединены с Индией. Старые тюркские и другие племена, населявшие Афганистан и некоторые районы Средней Азии, до распространения ислама были в большинстве буддистами, а еще ранее, в период, к которому относится индийский эпос, — индусами. Пограничный район был одним из главных центров старой индийской культуры, и в нем до сих пор встречаются многочисленные развалины памятников и монастырей и, в частности, развалины великого университета в Таксиле, который две тысячи лет назад достиг вершины своей славы и привлекал к себе учащихся со всех концов Индии и из различных районов Азии. Смена религии внесла некоторые изменения, но она не могла полностью изменить духовный строй народов, населяющих эти районы.

Патан и тамил — это два полюса. Представители прочих народностей занимают место где-то между ними. Все они имеют свои отличительные черты и в еще большей мере отмечены характерной печатью Индии. Отрадно убедиться в том, что бенгальцы, маратхи, гуджаратцы, тамилы, андхра, ория, ассамцы, каннара, малаяли, синдхи, пенджабцы, патаны, кашмирцы, раджпуты и огромная центральная группа народов, говорящих на языке хиндустани, сохранили на протяжении столетий свои характерные особенности; они до сих пор обладают более или менее теми же самыми достоинствами и недостатками, о которых повествуют древние предания и летопись, и при всем том на протяжении веков они оставались индийцами, с одинаковым национальным наследием и сходными душевными и моральными качествами. В этом наследии было нечто живое и динамичное, нашедшее свое проявление в жизненном укладе и в философском отношении к жизни и ее проблемам. Древняя Индия, подобно древнему Китаю, представляла сама по себе целый мир со своей собственной культурой и цивилизацией, накладывавшей на все свою печать. В этот мир проникали внешние влияния, которые часто оказывали воздействие на его культуру и впитывались им. Разобщающие тенденции тотчас же дали толчок поискам синтеза. Мечта о некоем единстве жила в душе Индии со времен зарождения ее цивилизации. Это единство мыслилось не как что-то навязанное извне, не как стандартизация внешних черт или даже верований. Это было нечто более глубокое; в рамках этого единства проявлялась величайшая терпимость по отношению к самым различным верованиям и обычаям, и любая их разновидность признавалась и даже поощрялась.

Даже внутри одной национальной группы, как бы ни была она внутренне сплочена, всегда можно обнаружить те или иные значительные или мелкие различия. Однако при сравнении ее с другими национальными группами становится очевидным ее существенное единство,хотя нередко различия между двумя соседними группами в пограничных районах стираются и смешиваются, а современный прогресс оказывает повсюду в известном смысле нивелирующее воздействие. Во времена древности и средневековья современного понятия нации не существовало, и феодальные, религиозные, расовые или культурные узы имели большее значение. И все же я думаю, что, пожалуй, в любую известную нам историческую эпоху индиец в любой части Индии чувствовал бы себя более или менее как дома, тогда как во всякой другой стране он чувствовал бы себя чужеземцем и посторонним. Конечно, в странах, заимствовавших его культуру и религию, он чувствовал бы себя менее чужим. Те, кто исповедовал религию не индийского происхождения, равно как и пришельцы, поселившиеся в Индии, через несколько поколений приобретали характерные индийские черты. Так было с христианами, евреями, парсами, мусульманами. Индийцы, обращенные в какую-либо из этих религий, никогда не переставали быть индийцами из-за перемены своей веры. В других странах на них смотрели как на индийцев и иностранцев, хотя бы даже их связывала с этими странами общность религии.

Сегодня, когда идеи национализма получили несравненно большее развитие, индийцы, проживающие в других странах, неизбежно образуют единую национальную группу и в ряде вопросов действуют совместно, невзирая на существующие между ними внутренние расхождения. На индийца-христиа-нина, куда бы он ни явился, повсюду смотрят как на индийца. Индийца-мусульманина считают индийцем и в Турции, и в Аравии, и в Иране, и в любой другой стране, где ислам является господствующей религией.

Я полагаю, что все мы по-разному представляем себе свою родную страну, и не найдется двух таких людей, которые мыслили бы совершенно одинаково. Когда я думаю об Индии, я думаю о многих вещах: об обширных полях и бесчисленных деревушках; о малых и больших городах, которые я посетил; о волшебной силе периода дождей, несущего жизнь иссохшей от жажды земле и внезапно превращающего ее в грандиозный, чарующий зеленый ковер; о великих реках и горных потоках;

о Хайберском проходе и его суровых окрестностях; о южной оконечности Индии; об отдельных людях и о народных массах; и прежде всего — об увенчанных снегом Гималаях или о ка-кой-нибудь горной долине в Кашмире весной, когда вся опа покрыта цветами и слышатся всплески и журчание протекающего по ней ручья. Мы сами выбираем и храним в своей памяти эти картины, и я бы предпочел запомнить эту горную панораму, чем более обычный ландшафт жаркой, субтропической части страны. Обе эти картины правдивы, ибо Индия простирается от тропикфв до умеренного пояса и от районов, близких к экватору, до холодного сердца Азии.

СТРАНСТВИЯ ПО ИНДИИ

В конце 1936 и в первые месяцы 1937 года я разъезжал по стране, все ускоряя темпы передвижения, которое наконец превратилось в бешеную скачку. Я проносился по нашей обширной стране, как вихрь, двигаясь день и ночь, вечно в пути, почти без остановок и отдыха. Меня требовали повсюду, а время было ограничено, так как приближались выборы и я должен был обеспечить на них победу для других. Я путешествовал главным образом в автомобиле, а частично также на самолете и по железной дороге. Иногда мне случалось совершать короткие переезды верхом на слоне, верблюде или лошади, плыть на пароходе, в весельной лодке или в челне, пользоваться велосипедом или передвигаться пешком. Эти необычные и разнообразные средства передвижения оказывались иногда необходимыми в глубинных районах, удаленных от проторенных путей. Я постоянно имел при себе двойной набор микрофонов и громкоговорителей, ибо без них невозможно было выступать перед огромными массами слушателей и я сорвал бы себе голос. Эти микрофоны путешествовали вместе со мной по самым удивительным местам, от границ Тибета до Белуджистана, где раньше ничего подобного не видали и не слыхали.

С раннего утра до поздней ночи я странствовал с места на место, и повсюду меня ожидали огромные сборища, а в промежутках между выступлениями, в пути, мне приходилось неоднократно останавливаться там, где меня встречали, чтобы приветствовать, терпеливые крестьяне. Эти импровизированные встречи нарушали мое перегруженное расписание и задерживали все последующие выступления, но мог ли я проехать мимо, не уделив внимания этим скромным людям? Опоздание добавлялось к опозданию, и на многолюдных собраниях, происходивших под открытым небом, немало минут уходило у меня на то, чтобы пробраться сквозь толпу к трибуне, а затем выбраться обратно. Каждая минута имела значение. Они нагромождались одна на другую, превращаясь в часы, так что к вечеру оказывалось, что я опаздываю на несколько часов. Но толпы людей ожидали терпеливо, хотя была зима и они под открытым небом в своей жалкой одежде дрожали от холода. Моя дневная программа растягивалась, таким образом, на восемнадцать часов, и мы заканчивали свои дневные разъезды только в полночь, а то и позже. Однажды в середине февраля в Карнатаке мы перешли все границы и побили свои собственные рекорды. Программа этого дня была очень насыщенной, а нам пришлось пробираться через горы, поросшие необыкновенно красивым лесом, по извилистым и не очень удобным дорогам, по которым двигаться можно было лишь очень медленно. Мы побывали на нескольких чрезвычайно многолюдных митингах и на множестве небольших. Наше первое выступление в этот день состояло(|ь в восемь часов утра, а последнее — в четыре часа ночи (оно должно было состояться семью часами ранее), после чего нам еще пришлось проделать 70 миль, прежде чем мы достигли места нашего ночлега. Мы прибыли туда в семь часов утра, покрыв за эти сутки 415 миль и побывав на множестве митингов. Это был двадцатитрехчасовой рабочий день, а час спустя мне уже надо было приступать к программе, намеченной на следующий день.