Чтение онлайн

– Ты не возражаешь, папа? – обращаюсь я к нему. – Ничего, если я переночую не дома, а с тобой побудет миссис Пи?

– Мы отлично поладим, верно, Джо? – подхватывает миссис Пи.

Отец переводит взгляд с меня на нее, с нее на меня. Уверена, он не улавливает смысла сказанного, но дареному коню в зубы не смотрят. Если этот план сорвется, то я не смогу побеседовать с Майклом. Сейчас эта беседа для меня важнее всего остального.

– Вот и славно, – говорю я, прежде чем отец вымучает какой-нибудь ответ. Он смотрит на меня без всякого выражения. – Пойду соберу вещи и проверю расписание поездов. Я так вам благодарна!

Я сдерживаюсь, чтобы не запрыгать от воодушевления. Миссис Пи кивает, и я мчусь к себе в мастерскую, где открываю сайт железной дороги и прикидываю, когда мне выйти, чтобы не опоздать. Но меня уже обуревают сомнения. Что я скажу Майклу? Где доказательства, что наша с ним мать жива? Коробка с открытками без подписей и отсутствие свидетельства о смерти – неплохой исходный пункт, но не более того. Пока что в моем распоряжении всего лишь кое-какие косвенные доказательства, а также внутреннее ощущение. Чтобы убедить брата, требуется гораздо больше.

Выбегая из дому с сумкой, набитой вещами для ночевки не дома, я оглядываюсь и вижу отца, сидящего у окна гостиной и провожающего меня взглядом. У меня сердце сжимается, так он похож сейчас на мальчика, ждущего возвращения домой своего папы. Потом я спохватываюсь: он всегда сидит там по утрам в ожидании микроавтобуса Брайана, который отвезет его в Центр помощи. Все накрученные вокруг этого эмоциональные завитушки – мое изобретение. Он уже благополучно забыл, что я куда-то собралась, и вспомнит обо мне только когда, вернувшись из «Лип», обнаружит, что я не пью с ним чай, – и то вряд ли.

Поезд приближается к Уэйкфилду, я продумываю тактику общения с Майклом. Перед уходом я отправила ему сообщение, чтобы он куда-нибудь не отлучился:

«Привет, буду сегодня в городе. Можно у тебя переночевать? Буду примерно в пять. К.».

Ответ Майкла тоже краток, но исполнен гостеприимства. Мое уведомление в последний момент должно было его удивить, если не застать врасплох. «Наши двери всегда для тебя открыты», – написал он. Поезд устремляется к Донкастеру, и я раздумываю, как сложится вечер, представляю себе ужин с Мэриэнн и с их дочками-близняшками, моими племянницами. Они ужинают гораздо позже, чем мы ужинали дома, – думаю, этим Майкл лишний раз подчеркивает, что он выстроил себе на юге Англии совсем другую жизнь. Я всегда улыбаюсь, слыша, как дети называют эту трапезу именно «ужином» [2] . Думаю, я стала бы такой же, если бы отец не увез нас на север, расставшись с лондонской жизнью и с памятью о нашей матери. После еды мне придется потолковать с Майклом наедине. При всей моей симпатии к Мэриэнн, при ней этот разговор не получится. Если я ей скажу, что тема разговора – наш с Майклом отец, то она, наверное, с радостью оставит нас вдвоем, сославшись на то, что должна уложить детей спать.

В этом месте мой план стопорится. Вот мы с Майклом остались вдвоем – и что же я ему скажу? Как вслух высказать мысль, что наша мать, умершая тридцать лет назад, на самом деле жива? Трудно представить, как такое можно произнести в обычной беседе. Проигрывая это в голове, я чувствую, как у меня мокнут подмышки, в такой меня бросает жар. Но к тревоге примешивается воодушевление, я пытаюсь предугадать реакцию Майкла. Сперва он не поверит, но вынужден будет задуматься, когда я предъявлю ему все, что накопала. Сама мысль, что мне кое-что известно, наделяет меня редким чувством превосходства. Когда ты младшая сестра, это с тобой по гроб жизни.

Поезд останавливается на вокзале Донкастера. Он такой старомодный, что я принимаюсь фантазировать: солдаты, которых провожают на войну их возлюбленные, пар от паровоза, суета… Ко мне подсаживается женщина лет шестидесяти (впрочем, я не сильна угадывать возраст людей, которые старше меня больше чем на десятилетие). У нее седые волосы, в одежде преобладают бежевые оттенки, с которыми контрастирует только красный платок из синтетики у нее на шее.

Женщина такая грузная, что ей нелегко протиснуться в узкий проход между сиденьями. Я сижу у столика одна, вокруг хватает свободных мест, и меня раздражает, что ей обязательно нужно устроиться именно здесь. Обживаясь в тесном пространстве, она пихает меня ногами. Усевшись как следует, она наконец поднимает взгляд.

– Здесь ведь свободно, милочка?

Я борюсь с соблазном ответить, что мой спутник отлучился в вагон-ресторан и сейчас вернется, но мне будет совестно, когда она пересядет, а спутник так и не материализуется. Я мотаю головой и отворачиваюсь к окну в надежде избежать вагонной болтовни. Женщина пытается отдышаться – видимо, она опаздывала на поезд и была вынуждена пробежаться, – а потом принимается разбирать свою сумку. Я боюсь встретиться с ней взглядом, но все же подглядываю. Сначала она достает потрепанный сборник кроссвордов и тупой карандаш с ластиком на конце, потом мятую эклсскую слойку в целлофане. Развернув слойку, она облизывает палец и собирает им сахар. Как ни хочется мне отвернуться, я не могу оторвать от нее взгляд; она чувствует его и отвечает мне улыбкой, потом краснеет и вытирает липкий палец о свою юбку.

– Представляю, что вы обо мне думаете! – говорит она, качая головой. – Очень некрасивый способ лакомиться слойкой! – Она подмигивает мне и пожимает плечами. – Но только так и можно ее есть. Потом отламываешь верх и выковыриваешь всю смородину.

В доказательство своих слов она сгибает слойку, корка лопается, появляется начинка – темные ягоды.

– Моя мать всегда пекла их с веточкой мяты внутри. Вот же вкуснотища была! В покупных слойках никакой мяты не найдешь, но и они ничего. Хотите попробовать? – Она сует мне сплющенную слойку.

Я отрицательно мотаю головой.

– Понимаю вас, милочка. Вид не самый аппетитный.

Она продолжает отламывать по кусочку и отправлять их в рот. Вижу, как она косится на мою изуродованную руку. Можно было бы ее спрятать, но я уже давно поняла: когда на тебя таращатся, лучшая линия поведения – не сопротивляться. И я оставляю руку на столике перед собой. Женщина не отводит взгляда, хотя большинство поступило бы именно так.

– Какой у вас жуткий шрам, милочка! – сочувствует она. – Он вас беспокоит?

Я тронута тем, что она спрашивает о последствиях, а не о том, как меня угораздило пораниться, – именно это обычно волнует тех, кто не может удержать свое любопытство.

– Бывает, зудит в жару и в сырую погоду, – жалуюсь я.

– Вы живете не в той части мира, если вам противопоказана сырость, – замечает она с широкой искренней улыбкой.

После этого она открывает свою книжку с головоломками, сгибает ее по корешку. Читая, она постукивает себя по лбу карандашом. Так проходят минуты две. Наконец она кладет карандаш и выпрямляется.

– Сама не знаю, зачем заморачиваюсь, – говорит она мне. – Все равно ничего в этом не смыслю. Дочь говорит, что это полезная тренировка для мозгов. Думаю, боится, как бы я не чокнулась, ухаживай потом за мной! Забыла небось, сколько лет я ухаживала за ней! С другой стороны, в ее словах есть смысл, правда? В наше время куда ни глянь, всюду старые маразматики! Говорят, чем дальше, тем их больше.

Мы с ней незнакомы, но меня притягивает ее прямота. Что поделать, если судьба свела нас в одном вагоне? Какой может быть вред от беседы со случайной попутчицей?