Чтение онлайн

Однако достаточно набрать в поисковой строке «постановки Гамлета в СССР» – и сразу становится ясно, что Гамлетов до 1947 года в СССР было самое маленькое шесть.

Я же, в свою очередь, не собираюсь упрекать критика в том, что он не прочел статью М. Морозова «Шекспир на советской сцене». Тем более что дело было давно, в 1960-е годы. Родилась в голове интересная сентенция о «многих Гамлетах» – неужели сразу в библиотеку бежать или обзванивать знакомых шекспироведов? Тем более что не диссертация пишется, а просто статья. Ничего страшного.

Я лишь хочу сказать, что интернет-доступ к электронным книгам обесценил звание знатока, сбил спесь с читателя-эрудита. То, что зарабатывалось годами штудирования и гарантировалось хорошей памятью (или обширной картотекой), сейчас принадлежит всем, кого не забанили в Google или «Яндексе». Но зато на любой шокирующий факт читатели вежливо отвечают: пруфлинк, пожалуйста.

И это на самом деле хорошо. Потому что всякая монополия ужасна. А тем более – монополия на знание, жреческая гордыня, задранный нос начетчика.

А пока я успел только сказать две-три вещи, которые кажутся мне принципиально важными для понимания нового, цифрового этапа литературы.

Первое. Тексты стали в полном смысле слова общедоступными.

Второе. Следовательно, «собирание личной библиотеки» потеряло смысл; скажем так – потеряло изрядную долю того смысла, который оно имело еще 10–20 лет назад.

Личная библиотека – это всегда довольно сложный выбор. Это такие соображения, как общепринятый культурный канон, личные пристрастия, престиж, давление референтной группы. Наконец, материальные возможности: даже богатому человеку приходится выбирать, какую книгу купить, от какой отказаться, потому что всё равно всего не скупишь, да и ставить некуда…

Но личная библиотека – это не просто книги на полках. Это овеществленная иерархия литературных авторитетов. Как правило, более или менее общепринятая. Свободное подключение к «водопроводу литературы» разрушает шкалу ценностей, которая еще недавно казалась незыблемой. Если Пушкин и Толстой, Стендаль и Хемингуэй не стоят на почетных местах в книжном шкафу – значит, они лишились этих мест и в голове читателя. Ну, осторожно скажу, лишаются. Сдвигаются с вершины пирамиды. Да и сама пирамида теряет свои очертания, окутанная сетью.

Наконец, третье. На место эрудита-знатока пришел умелый net surfer. Традиционную начитанность сменяет навык добывать в сети нужные материалы. Это тоже непросто, но это нечто другое.

Но самое интересное – это грядущая судьба самих текстов.

Итак, продолжаем.

Я констатировал очевидное: цифровые технологии сделали литературные тексты несравненно более доступными, чем в бумажную эру. Поисковые машины позволяют гораздо быстрее и проще найти любую цитату, нужное место в тексте, позволяют быстро составить любой указатель или справочник к любому автору – или, лучше того, вообще обойтись без них, поскольку поисковик и есть этот универсальный указатель-справочник.

Отсюда два важных следствия.

Первое – разрушается Большой Канон, отражением и вместе с тем порождающей моделью которого была личная библиотека. На книжную полку мы ставим самое главное, важное, нужное, лучшее. Из сети мы загружаем то, что нам хочется сию минуту.

Второе – уменьшилась ценность эрудиции, начетничества, знаточества. Любую горделивую цитату можно тут же прогуглить, определить автора и заодно посмотреть, насколько она точна.

Всё это, повторяю, мне кажется ясным, банальным, лежащим на поверхности. Хотя некоторые читатели со мною не согласны в смысле разрушения Большого Канона и убеждены, что есть ценностей незыблемая скала. Другие говорят: «А я все равно хочу читать бумажную книгу!» – и рассказывают о неувядающем очаровании пожелтевших страниц.

Что тут ответить? Да ничего. Дело вкуса. Никто не отнимает. Тем более что воздействие цифровых технологий – это не только доступность и бесплатность.

Цифровую революцию нельзя сравнивать с переходом от рукописной книги к печатной.

Дело куда серьезнее. Гораздо правильнее сопоставлять цифровую революцию с переходом от устной литературы к литературе письменной.

Устная литература – это прежде всего эпическая или ритуальная поэзия, а также сказки. Устная литература вся состоит из бесчисленных «запоминалок», то есть приспособлений для того, чтобы текст легко заучивался и пересказывался. Это мерный стихотворный ритм, стандартные зачины и финалы. Это постоянные эпитеты – волоокие и розовоперстые богини, добрые молодцы и красные девицы, лихие кони и подколодные змеи. И главное – стандартные сюжеты. Поэтому устная литература легко воспроизводится. Она, если можно так выразиться, весьма помехоустойчива. Кроме того, она очень обаятельна, потому что стандартные сюжеты сказок и эпических поэм отражают весьма древние и всеобщие психические конфликты; но это так, к слову.

Письменная литература создала все нынешнее многообразие жанров, и прежде всего создала прозу. Поэму о царях и героях можно петь и передавать из уст в уста; историческую хронику надо писать и читать. Философский афоризм может существовать в устной литературе, но философский трактат – нет. Анекдот, побасенка – да, рассказ, повесть и роман – нет.

Письменная литература создала особую святыню – суверенный текст. В содержание которого нельзя вмешиваться и который нельзя перекраивать. Прямо как государство с территориальной целостностью и невмешательством во внутренние дела. Появился суверен-автор, который один только имеет право владеть, пользоваться и распоряжаться своим текстом. Имеет право создавать новые версии (например, инсценировки) – или уступать право на инсценировки. Имеет право получать вознаграждение. И самое главное, имеет право считаться автором.

Главная святыня – или, если угодно, главный предрассудок – зрелой письменной литературы: текст, чтобы считаться хорошим, должен непременно быть оригинальным. То есть без подражаний, а тем более без неоговоренных заимствований. Очевидно, это требование проистекает из авторского права, то есть в конечном итоге из экономических аспектов литературной практики. Конечно, нехорошо, когда кто-то старается и сочиняет, а подлец плагиатор получает деньги за чужой труд, то есть перепродает краденое. Ну, если не прямо под своим именем публикует чужие тексты, то все равно облегчает себе жизнь, присваивая чужие находки в смысле сюжета или особо удачных метафор. Впрочем, не все так просто: когда большой писатель заимствует у маленького, это почти в порядке вещей. Если наоборот, то ай-яй-яй.

Цифровая революция началась с общедоступности и практической бесплатности литературных текстов. Авторам, однако, надо что-то зарабатывать. Поэтому сейчас ищутся другие способы авторского вознаграждения, не столь прочно связанные с экономической собственностью на текст. В связи с этим надо полагать, что текст довольно скоро утратит свою неприкосновенность – не только внешнюю (кто хочет, тот и публикует), но и внутреннюю (кто какие хочет кусочки, такие и заимствует).

Кстати, поисковая машина сможет распознать любые заимствования. Выдать об этом отчет. И уж конечно, составить баланс платежей. То есть ты, дядя автор, перекатывай. Хочешь у классиков, хочешь – у современников. Но машина и читателю расскажет, откуда что взялось, и начислит тебе ровно столько, сколько ты сам заработал.

Хотя свободным цитированием дело, конечно же, не ограничится.

Цифровая революция позволит не только заимствовать, но и переделывать тексты.

Кстати, эпоха бумажной литературы породила миф об «аутентичном тексте». Или, что не совсем то же самое, но так же свято, – о «каноническом тексте». Аутентичный текст – вышедший из-под пера автора. Но вариантов у текста может быть несколько, и все они – аутентичные: сам автор писал, своей рукою! Канонический – это, грубо говоря, текст из последнего академического издания, подготовленный во всеоружии филологической науки (речь, ясное дело, идет о классической и особенно о древней литературе). Но год от года отыскиваются новые рукописи, заново прочитываются зачеркнутые места – и канонический текст меняется от издания к изданию.