Чтение онлайн

И именно в ту лихорадочную, сумасшедшую неделю, когда он доплетался до койки лишь в полночь и мысли его шарахались из стороны в сторону, точно испуганные лошади, именно тогда, чтобы не думать, как он мог бы сейчас встретиться с ней в городе, не будь она, черт бы ее побрал, до такой степени консервативна, именно тогда, по ночам, чтобы не осатанеть от злости на ее упрямство, он начал вынашивать эту идею: он, наконец, возьмет тридцатидневный отпуск, который откладывает уже больше года с тех пор, как пошел старшиной в седьмую роту. Он лежал в постели и расписывал себе, как все это у них будет: тридцать дней безмятежного счастья, только он и она, только они вдвоем.

Конечно, не на этом острове, не на Оаху. Здесь он знает только одно подходящее местечко, но и то полной гарантии нет. Ничего, на Гавайях много других отличных мест.

Они могут податься на Восточный остров, в Кону: сядут в Гонолулу на местный самолет, перелетят в Хайло, возьмут там напрокат машину и поедут в Кону, мимо вулкана Килауэа, через Национальный парк; они могут поселиться в Хонаунау (Хонаунау в переводе, кажется, значит «убежище беглецов» — самое подходящее для них место). Они могут нанять катерок и китайца-рыбака: возле Коны самая шикарная рыбалка на Гавайях. Он мысленно видел, как они сидят с ней в шезлонгах, удочки вставлены в уключины, нитки лесок тянутся за кормой, глубоко увязая в волнах; оба они черные от загара, еще чернее, чем сейчас, под тентом в холодильнике пара ящиков пива, китаец ведет катер, проверяет удочки, насаживает наживку, так что сами они, если не хочется, могут решительно ничего не делать.

Или…

Если ее не увлечет этот полупоходный вариант, они могут полететь на Мауи. Он там никогда не был, но знающие люди говорят, тамошний городок Ваилуку самое оно для отдыха с женщиной: гостиницы хорошие, еда отличная; если машины напрокат не дают, то туристов возят на экскурсии, так что можно много чего посмотреть, было бы желание. Но, может быть, им и не захочется никуда выбираться. Может быть, им будет приятнее сидеть в гостинице.

Или…

Да куда захотят, туда и поедут, какая разница? В Гонолулу у него лежат на счету в банке выигранные в покер шестьсот долларов, он их давно придерживает. Они могут позволить себе разгуляться и просадить их без остатка. Черт, радостно думал он, черт, хорошо я додумался откладывать с каждого выигрыша половину.

Ох и крепко тебя приперло, Милт Тербер.

Он лежал на спине, подложив руки под голову, слушал, как у другой стены беспокойно храпит Пит Карелсен, и думал об отпуске снова и снова, планировал каждый день, с наслаждением проигрывал в уме все до мельчайших деталей, любовался отдельными гранями, из блеска которых складывалось сверкание его сокровища, и так продолжалось до тех пор, пока наконец ему не стало казаться, что все это уже было и он сейчас вспоминает прошлое, а не мечтает о будущем, ему казалось, он сейчас оглядывается назад и перебирает в памяти ушедшие дни, понимая, до чего же то было счастливое время, и твердо зная, что этого у него не отнять никому, потому что нельзя отнять то, что было.

«Да-да, воспоминания! — как чертик из табакерки выскакивал его двойник и ехидно щерился. — Что бы ни случилось, мои воспоминания останутся при мне навсегда!»

Но он и без него понимал, что все это лишь мечты и он спасается этими мечтами от реальности, но не все ли равно, ведь он отдает себе в этом отчет. Он и не рассчитывал, что его мечты сбудутся, он просто мечтал, это помогало заснуть. А спать было необходимо. Если он хочет развязаться с этим самоубийством. И ведь он уже постепенно развязывается…

А потом, через три дня после похорон Блума, когда число исходящих бумажек почти сравнялось с убывающей кучкой входящих, новое осложнение сотрясло канцелярию, разорвавшись как граната.

Никколо Лива в конце концов осуществил давнюю угрозу и перевелся в двенадцатую роту сержантом по снабжению.

В то утро Тербер сочинял рапорт, в котором он и Хомс под присягой заявляли, что в седьмой роте покойный не подвергался никаким гонениям. Никколо вошел в канцелярию, пряча робость под застывшей на морщинистом лице хлипкой маской привычного цинизма, и, прилагая героические усилия, чтобы накачать свою кособокую усохшую оболочку привычным задиристым нахальством, сообщил, что переводится.

— Все бумаги уже выправлены и подписаны, не хватает только моей подписи. Капитан Гилберт вчера поймал меня во дворе и все показал. Подполковник Дэвидсон сказал ему, что лично говорил с Делбертом и тот разрешил, осталось только оформить. Милт, я ведь не думал, что Делберт согласится, я же это затеял на всякий случай. Но если я сейчас прохлопаю, второй такой возможности не будет. Гилберт мне так и сказал. Я должен дать твердый ответ, больше морочить ему голову я не могу. Он приглядел себе еще одного парня в 21-ом полку. Если я откажусь, возьмет его.

Тербер взглянул на недописанный рапорт — ему надо было составить еще три других рапорта, успеть сегодня же их подписать и отправить по назначению, только тогда он окончательно разделается с Блумом и завтра после обеда будет свободен, — и отложил бумагу в сторону:

— Хорошее ты выбрал времечко для перевода.

— Знаю, — уныло сказал Лива.

— Новые винтовки уже на интендантском складе. Через пару дней получим.

— Знаю.

— До конца недели вступает в силу приказ о новом штатном расписании. Уже выгрузили два контейнера с нашивками.

— Знаю. Я все знаю. Кончай!

— Я еще и кончай! Никколо, ты соображаешь?

— Ладно тебе, — сказал Лива. — Хватит.

— Как я понимаю, тебя бесполезно просить потерпеть хотя бы месяц?

— Ты еще спрашиваешь!

— Так я и думал.

— Милт, ты же знаешь, почему Гилберт берет меня именно сейчас, — грустно, но упрямо сказал Лива. — В двенадцатой роте тоже кто-то должен всем этим заниматься.

— Что стоило Блуму застрелиться в другое время, когда не такая прорва работы, — вздохнул Тербер.

— Мать твою за ногу! — возмущенно заорал Лива. — Если я буду тянуть, это место займет парень из двадцать первого. Гилберт мне так и сказал. Дескать, сам не жрешь, отдай ложку другому. А когда еще у меня будет такая возможность? Подумай.

— Отличный он офицер, этот твой капитан Гилберт, — сказал Тербер, тщательно взвешивая в уме ситуацию. Разозлить Ливу сверх меры так же опасно, как и не довести до нужной кондиции. — Отличный офицер и настоящий джентльмен. Угробить своего же брата офицера и еще ножкой шаркнуть — где его этому научили? В Пойнте? Или от природы такой талантливый?

— Гилберту нужен снабженец, — пробовал защититься Лива.

— Седьмой роте тоже нужен снабженец.

— Да, но Гилберт будет мне за эту работу платить.

— Потерпи, седьмая рота тоже скоро раскачается.

— Как же! — Никколо злобно ухмыльнулся. — Уж ты-то врать не будешь. Если кому и верить, то только тебе. Но мне до пенсии всего восемнадцать лет.

Лива очень старался, он пыжился, как только мог, но было ясно, что все это ему не по душе.

— Что ж, — сказал Тербер, — ты меня знаешь, Никколо. Я тебе желаю только добра и палки в колеса ставить не буду.