Чтение онлайн

— Все в сознании, — пробормотал он. — А что, снегопад был правда сильный?

Самое во всем этом любопытное, размышлял я, шагая по аллее, что он вовсе не прикидывался безумцем, чтобы скрыть свою проницательность. Его сознание и впрямь блуждало по таким извилистым тропам. Рассеянный и добродушный тип в пыльно-зеленом пиджаке шел куда глаза глядят, спотыкался, падал, ошибался во всем, за что бы ни брался, и если вы задали ему вопрос, он совершенно серьезно сообщал вам, что думает — но совсем по другому поводу. Его интересовали идеи, а не люди и вещи. Какая безумная идея послала его на чердак каретного сарая, я понять не мог, но он серьезно шарил там среди кучи всякого хлама и был счастлив обнаружить какие-то «улики».

Дверь мне открыл Сарджент. Вид у него был удрученный.

— Входите, — сказал он, — и помогите мне разобраться. Я записываю все, что мне говорят, но черт меня побери, если я могу что-то тут понять. Впрочем, У меня есть кое-какие соображения.

— Что же это?

— Я получил заключение дока. Да, это и правда гиоскин. Впрочем, мы и так это знали. Твиллс принял четверть грана, а в бутылке с порошком брома его было с гран. Обнаружены следы яда в стакане, из которого он пил. Ну и сифон прямо начинен ядом. Почти два грана. Не бог весть какие новости, но по крайней мере мы знаем, где стоим. Пойдемте в библиотеку. Мне надо поговорить со служанкой.

— Значит, будет официальное расследование?

— Да, но пару дней погодим. Док надеется, что откроется нечто такое, что позволит спасти честь семьи. Куда вы?

— Погодите, — сказал я. — Мне нужно найти Джинни. Где она?

В глазах Сарджента снова появилось задумчивое недоверчивое выражение.

— Это младшая? — спросил он. — Она ведет себя как-то странно. Заперлась в гостиной — там жуткий холод — и ни с кем не желает разговаривать. Она поцапалась со старшей — Мери, кажется. Та назвала ее бессердечной и добавила, что она вообще не заслужила иметь отца. М-да… А что вы ей хотите сказать?

Я ответил весьма уклончиво, повесил шляпу и пальто на крюк, а потом отправился в гостиную, которая располагалась рядом с библиотекой, на первом этаже. Куэйлы редко ею пользовались и открывали ее, лишь когда собирались гости играть в карты. Я открыл дверь. В гостиной был чудовищный холод. Пахло старыми обоями и давно не проветривающимися гардинами. В комнате царил полумрак, на пьедесталах красного дерева мерцали белые мраморные статуи, белым кафелем выложенный камин не горел. Розовые шторы, громоздкое, неказистого вида фортепьяно. У большого окна сидела, свернувшись клубочком в кресле, Джинни и смотрела на горы. Мне захотелось написать картину. Мрачная комната, высокое окно, тонкая паутина веток дерева, как на японском эстампе, голубая, словно Везувий, гора и снег.

Профиль Джинни четко вырисовывался на фоне окна. Она сидела, держась рукой за штору и слегка откинув голову назад. В сером платье с какими-то металлическими бусами, она сама казалась какой-то нереальной. Невидящим взором она глядела в светлеющие прогалы между тучами над Чеснат-Риджем.

Когда я вошел, затрещала половица. Джинни обернулась, словно тень, и напряженно стала всматриваться в меня.

— Кто это? А, ты, Джефф… Что ты тут делаешь?

— Любуюсь тобой, — ответил я. — Ты словно героиня Лафкадио Херна. [2] — Я подошел к окну и присел рядом. — Послушай, у меня для тебя новости. Приехал Росситер…

Джинни промолчала, но глаза ее внезапно заблестели, словно она вот-вот собиралась расплакаться. Понизив голос, я все рассказал, что видел и слышал в бывшем каретном сарае. Когда я закончил, Джинни, казалось, вот-вот расхохочется. С нее была снята огромная ноша.

— Вот-вот, — сказала она. — Именно это он и должен был сделать. Как он тебе понравился?

— Вполне.

— Вот видишь. Но он несет бог знает что — представляешь, какое впечатление произвел он на папу и Мэтта? Он утверждает, что он великий музыкант. Однажды он пытался объяснить мне, как сделать стекло музыкальным, — и разбил одиннадцать маминых лучших бокалов. Потом он сказал: «Ой, извини!» — и разбил остальные, пытаясь поставить их на место. Он совершенный ребенок. Он может раздражать, может говорить глупости и делать совсем не то, но я его обожаю. Они не в состоянии понять, как я могу любить его и понимать, что он смешон, но тем не менее это так…

— Где ты с ним познакомилась?

Джинни посмотрела в окно, на деревья, на ее лбу обозначилась морщинка. Улыбнувшись, она сказала:

— Он приехал по объявлению в газете. Он прикатил аж из самого Сан-Франциско, чтобы выполнять функции «домашнего детектива». Он был убежден, что это вроде работы в Скотленд-Ярде. Он мнит себя знаменитым сыщиком, и это его величайшее заблуждение. Есть у него еще одна жуткая черта: он помалкивает о том, что он умеет делать, но распускает хвост как павлин, когда речь заходит о том, чего он делать не умеет.

Я вспомнил зеленый пиджак, долговязую фигуру, его огромные ботинки, серьезную мину, падение с чердака сарая, его лишенные и тени юмора разглагольствования невесть о чем и понял, насколько он чужой в семействе Куэйлов.

— Я встретила его, — продолжала Джинни, — как-то утром на поле для гольфа. Он вооружился клюшкой с железным наконечником и очень смутился, когда увидел меня, словно я застала его за чем-то непристойным. Он пробормотал что-то насчет одного типа, который научил его гольфу, и отправил мяч куда-то в бесконечность. Вечером того же дня он сообщил папе, что играет на пианино лучше всех в мире. Он собрал нас в кружок, сам уселся за фортепьяно и устроил такой кошачий концерт, что страшно вспомнить. При этом он сам сиял от удовольствия. А еще… Ну, да ты сам увидишь.

Джинни встала. На губах ее была ироническая улыбочка.

— Ну, я пошла, — сказала она. — Хочу взглянуть на этого глупца. — Она заморгала глазами и виновато улыбнулась.

Я остался в темной комнате, слушая удаляющиеся шаги Джинни и задавая сам себе вопросы, которые должен был бы задать ей: почему она решила послать ему телеграмму и почему она послала ее за несколько часов до того, как был отравлен судья Куэйл, и прочие вещи, которые теперь для нее не имели никакого значения.

Но, размышлял я, работа детектива — труд неблагодарный, а глаза у нее блестели, и вообще кому до этого какое дело? Сегодня у этих двоих будет прекрасное настроение в этой странной конюшне, пахнущей мокрым снегом и гнилью, снег будет падать все сильнее и сильнее, а души усопших лошадей будут добродушно ржать в своем лошадином раю. Блаженны безумные. Их любят женщины, и все двери открываются перед ними. Они унаследуют землю.

Я вздохнул и поплелся в библиотеку разгадывать тайну убийства Твиллса.

В библиотеке нас встретила перепуганная девушка Джоанна. Сарджент сказал мне, что судья дремлет у себя в комнате. Мэтт поехал в город устраивать похоронные дела, а Мери находится с Клариссой в комнате Джинни. Поэтому библиотека оказалась в нашем распоряжении. Сарджент сидел за столом посреди комнаты с раскрытым блокнотом и хмуро смотрел на служанку. Это была крепкая широкоплечая девица с плоским носом, лоснящейся кожей и прической в виде двух косичек, завязанных на макушке. Переминаясь с ноги на ногу, она поглаживала свое бумазейное платье, перепачканное мукой, подозрительно косясь на краешек стола. Она спокойно отнеслась к смерти в доме, но присутствие полиции выводило ее из себя. Сарджент прекрасно знал, как вести себя с подобными свидетелями.

— Значит, так, Джоанна, — строго сказал он. — Ты знаешь, кто я такой, верно?

— Знаю, — быстро ответила она. — У меня есть брат Майк, он вас тоже знает — вы посадили его в кутузку за то, что он якобы делал виски. А он его не делал. И я тоже.

— Не будем об этом, Джоанна. Меня интересует кое-что совсем другое.

Но Джоанна была обижена на полицию. В ее глухом голосе послышались визгливые нотки.

— Вы посадили его в полицейский фургон, отвезли в кутузку, а он не делал виски. Спросите у священника. Мы честные люди, а вы посадили его в фургон и…