Чтение онлайн

Скажем, встаю, если мне нездоровится, обливаюсь холодной водой, продолжаю работать. Даже не важен результат труда, Важно — что-то преодолеть. Это греет.

Очень странно, но я частенько думаю, что мне не нравится в людях. Это оказалось очень трудно. Глупость может быть разной, смешной. Жестокость омерзительна, но иногда она бывает красочной, как жестокость Цезаря Борджии или Леонардо.

Но, пожалуй, больше всего мне не нравится в людях необоснованная претензия. По- моему, это самое страшное качество. И зачастую оно становится причиной не только личной или семейной трагедии, но и социальной. Очень многие трагедии мира покоятся на необоснованных претензиях.

— Похоже, художнику все равно где работать. Но США все-таки страна специфическая, даже для Запада. Как у вас сложились отношения с Америкой?

— Географическое местоположение тела не имеет для меня значения. В первый же день эмиграции я оказался в Австрии, взял воск и начал работать. И мой обычный день в США отличается от российского только тем, что здесь мне никто не мешает работать. Человек похож на телефонную книгу, особенно когда ему много лет. Накапливается какое-то количество раздражителей, разных имен.

Обратите внимание, как легко можно отличить нового иммигранта от старого. К новому очень трудно дозвониться, а к давнему — легко. Потому что у него уже все «утрясено». И телефон всегда работает, и не занят. Он телефоном пользуется по делу или, реже, «по дружбе». А новый иммигрант телефоном пытается восполнить оставленную где-то там, в прошлом доме, свою телефонную книжку. Таким образом он заполняет свой психологический вакуум.

В этом смысле творческий человек, во всяком случае я, оказывается более счастливым, потому что этот вакуум заполняется творчеством.

Я переполнен видениями, которые нужно выразить. Если хотите, это самая настоящая психотерапия.

У меня на Западе с самого начала с творчеством было все в порядке. Трудным оказалось иное — новая система взаимоотношений и привычек.

По мере узнавания здешней жизни и языка миф об американской глупости и некоммуникабельности для меня разрушился. Просто у меня свой круг. Я член многих организаций, университетов, ассоциаций и прочее…

— Но разве «членство» когда-нибудь избавляло от одиночества. Тем более, что это социальные, а не человеческие проявления жизни?

— Я обязан быть одиноким. Не люблю приемы, визиты. Мне приходится участвовать в этом по необходимости. Я думаю, что русские иммигранты несправедливы к Америке. Если бы они поселились в китайском квартале, то вскоре бы утверждали, что все американцы — косоглазые.

Все зависит от среза и среды, в которую попадает иммигрант. К сожалению, очень часто наши приезжие попадают не в местную среду. Конечно, когда интеллигент из Санкт- Петербурга вдруг оказывается в украинской Жмеринке, то там ему будет плохо. Если же он попадет в Гарвард или университетскую среду, но здесь ему будет не хуже и не лучше. Просто по- другому. Но, если он оказался в незнакомой для себя среде, то еще не значит, что достойной ему среды нет, а мнимый или действительный уровень отсутствует.

В свое время, когда я жил в нынешнем Екатеринбурге, у нас дома был своеобразный клуб, где были действительно интересные и замечательные люди. И, когда я затем переехал в Москву, то поначалу был шокирован глупостью и невежеством москвичей. Так было сначала. Затем я понял, что Москва более напряжена в интеллектуальном плане, появились знакомые, друзья, свой круг. Все встало на свои места.

Посмотрите на Америку как бы сверху. Восемьдесят процентов нобелевских лауреатов живут в США, а населения меньше, чем в Европе. Посчитайте количество библиотек, издательств — ни с одной страной не сравните.

Только в Нью-Йорке полмиллиона художников и все так или иначе занимаются своим делом. Так что с Америкой у меня серьезных проблем нет.

Вот мы с настоящими друзьями теряемся, это другое. Мои близкие духовно люди, еще по Москве, сегодня кто где. Но я радуюсь, слыша об их успехах.

— Они тоже, в разных сферах, могут позволить себе быть свободными художниками?

— Конечно. Я же не работаю по заказам. Все свое творчество я рассматриваю как отдельные фрагменты своего цикла «Дерево жизни». Мои работы — не более, чем часть этого цикла, которые попадают в коллекции, продаются. Отдельные работы выливаются в самостоятельные циклы. Скажем, я дважды во времени иллюстрировал «Ад» Данте. Получилось около ста графических полотен. Но все это часть «Дерева жизни», что и является самой моей жизнью.

— По-моему, вас не назовешь художником, отражающим просто жизнь.

— Я никогда и не был иллюстратором. Меня интересует метафоричность, многослойность, пространство времени и чувств. Социальные темы меня не интересовали. Наверное поэтому мне так близки Беккет, Достоевский, Данте.

Когда моя мать приехала ко мне в США, то привезла мои старые рисунки, сделанные. когда мне было десять лет. Но и тогда у меня оказалось то же восприятие мира, что и позже: те же маски, гиганты, кентавры, руки, те же метафоры.

— Выходит, вы, по сути, мало изменились со времен детства?

— Единственное, чем я занят всегда — это работой. И еще, всю свою жизнь я отбиваюсь от тех, кто мне мешает.

В России я отбивался от глупости. Здесь, на Западе, я отбиваюсь от финансовых проблем и любопытства публики.

Давно, будучи еще в России, я как-то разложил свои работы в хронологическом порядке и обнаружил странную вещь: даже в самые напряженные периоды моей жизни, а таких, поверьте, достаточно, мои работы принципиально не менялись. То есть жизнь и творчество не совпадают.

То, что я делаю исходит из закрытых глаз — а не открытых. У меня нет признаков цвета или даже времени, ни серпов и молотов, ни пяти-, ни даже шестиконечных звезд. Даже крест у меня не символ христианства, а просто человек с раскинутыми руками. И знак страдания. Крест, как и яйцо, любимые мои символы.

Раз уж об этом заговорили, что в Ватикане, в личной коллекции Папы Римского есть и мой крест.

— Ну вот, значит вы все-таки радуетесь не только за других, но и за себя тоже?

— Когда-то в рабочей столовой, где была довольно противная пища, один спросил другого: «Когда же ты наедаешься?» — «Когда начинает тошнить», — ответил рабочий.

Так и у меня. Когда я устал, значит все в порядке. Но у меня почти постоянное чувство неудовлетворенности, хотя оно и не принимает характер клинической депрессии Ван Гога.

Думаю, это нормальное состояние здорового творческого человека.