Чтение онлайн

«Вот как. Интересно. Очень интересно, — думал Алексей Иванович, осторожно проводя машину через побитый асфальт на перекрестке. — Значит, теща все расширяет свою опеку. Ей уж и до того есть дело, кого он посадит по дороге в машину… А если ему не нравится ехать одному — скучно, хочется поболтать? Нет, извините, теща считает это предосудительным, значит — отставить».

Глухое раздражение поднималось в нем. Что он — плохой муж? Отец? Он любит детей и жену. Во всяком случае, если он изменил жене раза два или три за пятнадцать лет их брака, то это было так… мимолетное. И он умел это скрыть. А эта девочка — что она ему? Просто смешно… Она не возбуждала в нем никаких чувств, ни малейшего влечения. Может, она вызывала некоторую жалость, ну… желание ее опекать, что ли, может, хотелось ее немного удивить… Он вспомнил Галины серые глаза, как менялось их выражение, когда она слушала: то на них набегала тень, то они светлели, сияли. Она всегда молчала. А если говорила, то только отвечала на вопросы. Очень хорошо она его слушала. Еще подумалось — она очень застенчива. И почему-то вдруг вспомнились ее тонкие волосы, колеблющиеся, как дымок на ветру.

Нет, вечером он обязательно поговорит с Алевтиной Павловной. Он спросит ее: в чем дело, что, собственно, ее волнует? Алексей Иванович представил дородный прямой стан тещи, темные, все еще без седины, волосы, будто смазанные чем-то жирным, ее сверлящий взгляд и резкий высокий голос.

Удивительная женщина его теща — нет того уголка в их жизни, куда бы она не совала свой нос. Да, того уголка или того дела. А дел на ней держится много. Можно сказать, что она главный винт в их домашней машине. Она проверяет уроки у детей, запасает на зиму варенье и компоты, экономит каждый рубль из их денег, чтобы можно было скопить, приобрести что-нибудь стоящее. Она освобождает их с женой от массы забот и хлопот, и благодаря этому они имеют возможность спокойно работать и отдыхать.

Алексей Иванович затормозил, встал в очередь перед закрытым шлагбаумом.

— Нет. Нет, — сказал он вслух и вздохнул.

Нет, не будет он ничего спрашивать у тещи. Невозможно говорить с ней об этой девочке, это только укрепит нелепые подозрения Алевтины Павловны. Потом она еще сочтет нужным сообщить их Нине. Жена его ревнива, увы! Давно уж это не казалось ему забавным, как в первые годы… Не хватало еще теперь коллективной ревности… смешно!

— Ничего, как-нибудь перебьемся, — сказал он опять вслух, закуривая. Все-то ему хотелось поговорить!

Сипло повизгивая, промчалась электричка, шлагбаум поднялся, машины тронулись. Алексей Иванович отпустил тормоз, и вишневый «Москвич» покатил вслед за другими, подчиняясь общей скорости, не выходя из ряда, — один из многих, торопливой цепочкой бегущих в Москву.

Каникулы кончались, кончалось лето. Мы только вернулись из деревни — ездили гостить в места, где родился отец. Поехали вчетвером: он, мать, я и сестренка Натка. Вернулись впятером — привезли бабушку. Она с нами будет всю зиму, у нас теперь квартира. Мама рада, ей легче, а бабушка говорит: «Я тут запечалюсь — без лесу, без воды». Она про речку, а мы смеемся: «Вода, вот она, и холодная и горячая». Бабушка на шутки отвечает: «Лучше бы колодезь, как в деревне у нас, и Колька (это я!) ведрами бы носил».

— Ох, и придумали, — говорю я. — Колодезь, коромысло, ведра, топор, дрова — все это прошлый век. Теперь другая жизнь — с удобствами: отопленье, освещенье, газ и телефон (телефона пока нет, но будет).

Вышел я вечером во двор, никого из своих ребят не встретил, к другу Валерке сбегал, а он еще из пионерлагеря не вернулся. Сел я на скамейку, заскучал — последние свободные дни, а я буду вот так сидеть, без развлечений.

Тут вдруг подошли трое: один длинный, тонкий, руки из рукавов торчат, волосы сальные по плечам, а с ним двое коротеньких — светлый из нашей школы, вроде из седьмого «А», другого, чернявого, не знаю. А длинного вспомнил, где-то я его видел, как зовут даже вспомнил — Хвощ. Прозвище его Хвощ, есть такая трава.

Сели они рядом, и длинный спрашивает у меня:

— Прикурить есть?

Я головой помотал — нет.

Он цвирк-цвирк, сплюнул сквозь зубы и опять:

— А деньги есть?

— Откуда? — отвечаю.

Пошли, говорит, с нами в молодой парк гулять. Так мы называем новые посадки напротив нашего квартала, большой сквер.

Мне идти не хотелось, поздно уже, ужинать скоро, а они пристали — пойдем да пойдем. Тут я себе сказал: «Ты же скучал, вот и поди развлекись».

В сквере никого — прохладно, да и темнеет в это время. Ребята затеяли через скамейки прыгать. Не получается. Тогда повалили одну скамью и с разбегу через нее махали. Хвощ ногой зацепился, давай со зла по скамейке каблуком бить, планки ломать. Двое коротеньких обрадовались, засмеялись, чернявый вытащил откуда-то железяку и стал скамейку крушить.

— А он что без дела стоит? — Это Хвощ про меня. — Дай ему свою кочергу.

Чернявый отдал мне железку, и я замахал ею, как топором.

Заскрипела скамейка, застонала. Мне рубить надоело, я бросил железку. Уходили напрямки, Хвощ ломился через кусты, топал по газонам, цветам, и мы за ним.

Мы шли за ним, как прилипалы за акулой. Я тоже.

На следующий вечер они пришли за мной, будто им без меня и делать нечего. Опять мы мотались по скверу, только развлечение было другое: пуляли камнями в электролампы, есть там такая штуковина, что зажигают в праздники. Когда попадали, лампы лопались, стекло звенело, только мы все чаще промазывали, и я понял — темнеет.

— Поздно, — говорю, — я пошел, а то мать ругать будет.

— А отец не будет? — спросил Хвощ с каким-то ехидством.

— Может, и он будет, — отвечаю, — а твой как?

— А у меня его сроду не было, — загоготал Хвощ.

Побежал вперед, схватился за березку, закрутился вокруг и вдруг пригнул ее до земли. Раздался треск — долгий, ноющий, — и деревце сломилось.

— Зачем ломаешь?! Дурак! — крикнул я.

А Хвощ опять загоготал и повис на другой березке. Тогда я побежал, чтобы не видеть. Показалось мне, он назло ломает. А почему? Я решил: больше с ними не пойду, ну их к черту.

Мы деревья весной возле дома сажали, как все новоселы. Распределили, чье какое будет: матери — рябинка, отцу — клен, а мне — липа. Натка тоже помогала, держалась за стволы, ей выделили березку.

На третий вечер тройка пришлепала опять. Гулять я отказался. Они сели на скамейку, и Хвощ давай заливать про своего отца. Вчера говорил «сроду не было», сегодня, оказывается, отец — министр. Я Хвоща ни о чем не спрашивал: теперь у многих отцов нет. Не знаю, что вдруг Хвоща потянуло хвалиться отцом. Есть у него, говорит, две машины, своя моторка на Москве-реке, а дома бильярд большой, настоящий. Говорит, захочу, могу на лодке кататься или на бильярде играть. Я молчу, а он травит и травит: про дачу, про охотничье ружье, про собак охотничьих, про цветной телевизор. И через каждые три слова: «Не веришь? Не веришь?»

Надоел он мне со своим отцом, не знаю как. Чтобы он отстал, говорю:

— А мой отец — простой работяга, на заводе вкалывает когда в дневную смену, а сейчас в ночную.

Хвощ завозился, зашарил по карманам.

— Ребята, у кого есть двушка? Мне надо отцу позвонить.

И ко мне:

— Где у вас тут телефон-автомат?

«Отваливает, вот и ладно», — подумал я и дал ему двушку.

— Проводите, ребята, покажи, Колька, где телефон, позвоню да поеду к отцу ночевать, давно не видались.

«Вот и славно», — думаю. Проводил, будка от нас за два дома, говорю:

— Пока.

— Нет, ты уж постой, послушай, как я с отцом поговорю. Я ведь вижу, ты мне не веришь.

Почему я, дурак, не ушел? Не догадался, бетонная голова. Не понял: Хвощу тоже хотелось, чтобы я ушел. Задерживал он меня, так это была одна выпендрежка. «Не уходи, послушай, нет, ты послушай»… А слушать-то что? Говорить-то ему с кем? Я ведь понимал, не с кем. А все ж тупо так отвечаю:

— Ладно уж, говори давай…