Чтение онлайн

Когда мы в середине апреля стояли в горах, ему в признак слабости попытались вменить то, что однажды, находясь в карауле всю ночь, он расстрелял из ПК около трёх тысяч патронов. Но и это, скорее, являлось не проявлением трусости, но крайней степенью усталости и элементарной осторожностью.

Мало кому было известно, что он просил меня, в то время исполняющего обязанности командира взвода, чтобы я не посылал его в суточное дежурство на господствующую высоту, ссылаясь на то, что сердце не справляется с нагрузкой подъема при его значительном весе. В качестве компенсации он изъявил готовность заступать за кого угодно в караул, и его пожелание было использовано мною.

Каждый, кто стоял на позициях в горах и лесу, знает, что в темноте уже через два часа у солдата начинаются слуховые галлюцинации. При условии того, что всю ночь шёл дождь, скрадывающий возможный шум, который мог возникнуть при продвижении противника к нашему расположению, прочёсывание этим казаком из пулемёта прилегающей территории было крайне необходимым.

(Упокой, Господи, его усопшую душу… Умер он от инсульта весной 2005 года…).

В примере с Кейбаловым хорошо видно индивидуальное проявление страха, присущее конкретному бойцу, и у каждого солдата на войне бывали случаи, в которых именно он и именно в какой-то сугубо личной степени испытывал это чувство.

Справедливости ради стоит сказать, что страх, пусть не часто и ненадолго, но приходил во время боевых действий и ко мне, и об этом хотелось бы поведать на примере трёх характерных эпизодов.

Перед тем, как приступить к рассказу об этих события, хочу сделать поправку на то, что достоверность сказанного ни сколько не страдает от возможной небольшой путаницы в последовательности каких-то определённых действий. В бою течение времени совершенно по-иному воспринимается человеком, нежели в мирных условиях. Хронология не только одного дня, но и даже одного часа боя очень сложно проследить с достоверной точностью последовательности событий. И вспоминая о каких-либо эпизодах боя, я не могу претендовать на то, что кадры будут следовать друг за другом так же, как и на киноленте. Воспоминания о войне, это, скорее всего, врезавшиеся в память эпизоды, рассыпанные по полкам сознания в виде пожелтевших фотографий, каждую из которых сопереживаешь по-новому с ясностью очевидности сегодняшнего дня.

Во время мартовских 1996 года боёв в Заводском районе Грозного группе казаков была поставлена задача незамеченными ночью проникнуть на территорию одного из предприятий, подняться на крышу самого высокого производственного корпуса и, дождавшись утра, взять под контроль прилегающую территорию, по которой, до этого очень свободно, передвигались отряды боевиков.

Разведка провела нас до самого места и ушла в ночь, возвращаясь обратно.

Мы, казаки двух взводов, расположились на плоской кровле заводского корпуса, выставив караулы у поднимающихся наверх лестничных проёмов.

Каждый из нас в томительном ожидании ждал утра, то и дело поглядывая на часы — холод казался неимоверным. Сбиваемся в кучу, прижимаемся спиной к спине, грея друг друга, но это не спасает нас — ночь выдалась ясная и морозная, а курить и, тем более, разводить костёр было наверху невозможно — мы, казалось, сидели под самым небом и были у всей округи, как на ладони. Да и с куревом у нас проблема — «Беломор» с полупустыми «гильзами» на исходе, мы экономим его, и небольшими группами, по два-три человека, спускаемся к часовому на лестничную площадку, и «забив» папиросы выскребленной из кармана бушлата смесью табака, сухарных крошек и земли, стараемся отвлечься от холода.

Не выдержав, несколько казаков, в том числе и я, отправляемся этажом ниже, чтобы найти что-либо, чем можно укутаться. Находка была подходящей — большие тяжёлые занавеси с окон, и вот уже через несколько минут часть нашей группы представляет собой живописное зрелище — мы укутаны поверх бушлатов «римскими тогами». И лишь только на утро, когда стало светло, мы увидели всю комичность нашего вида. В цехе, в котором мы взяли занавеси, до этого был пожар, и наши «тоги», а теперь и лица, и руки, и бушлаты оказались замазанными сажей.

К великой радости, за нашим взводом утром прибыла техника — приказано выдвигаться в расположение батальона. На предприятии остаётся вдвое меньше бойцов, но у нас новая «задача» — ермоловцам вместе с N-ским полком необходимо произвести «зачистку» Заводского района. Часть казаков бросают для «работы» в другом районе Грозного.

А к вечеру, мы — усталые и ожидающие отдыха в наконец-то поставленных палатках, получаем новый приказ — вернуться в заводской корпус, поддержать взвод, находящийся на крыше, занять один из заводских цехов, чтобы не дать боевикам беспрепятственно передвигаться по всему производственному зданию. Разница была только в том, что эта задача ставилась не всему взводу, а только нашему второму отделению.

Прибыв на предприятие уже в сумерках, торопимся обосноваться. Выбираем предпоследний этаж, на наш взгляд, наиболее безопасный. С выбранных нами позиций хорошо простреливаются все четыре лестничных проёма и лифтовая шахта.

Пообщавшись с бойцами, находившимися на крыше, выяснили, что действительно, боевиков на территории много, и в занимаемом нами большом производственном здании они чувствуют себя очень уверенно.

Начинается ночь…

В цехе огромные окна, и ни в одном из них нет стёкол. Как и прошлой ночью, подбирается холод, но казакам всё равно несколько теплее, чем прошлой ночью — мы в сравнительно закрытом помещении и, кажется, нет мороза — пространство затягивает густым туманом.

Нет худа без добра… Худо это то, что через выбитые взрывной волной окна туман тянется в помещение, но при этом есть и положительный момент: мы ещё посветлу заметили, что осколки стекла плотным ковром усеяли землю вокруг производственного здания на расстоянии не менее пятнадцати метров, и при возможном продвижении противника даже под покровом темноты хруст выдаст его.

Осмотрев помещение, находим значительное количество целого листового стекла, используем его полностью, подставляя эти листы к дверям в местах возможного продвижения противника.

Первая «шумовая» ловушка сработала около одиннадцати часов вечера. С грохотом стекло упало, выдав продвижение в этом направлении врага. Обрушиваем всю нашу огневую мощь, сосредоточенную в этой части цеха, не видя боевиков, на звук.

А дальше, на протяжении четырёх долгих часов, выматывающая тишина. На зрение надежды нет, туман стал ещё гуще, и лишь где-то вдалеке тусклыми пятнами проявляются сквозь водянистую тьму горящие факела взорванных газопроводов.

Полагаемся только на слух, прощупываем ночь, но уже вскоре усталость даёт о себе знать, начинает клонить ко сну.

Мы с Семёновым Сергеем работаем в паре, держим одно из направлений — два лестничных проёма, и стараемся как-то поддержать друг друга. Вскоре оба соглашаемся с тем, что от чрезмерного напряжения у нас проявляются слуховые галлюцинации. То я, то он начинаем слышать то, чего на самом деле нет, и от этого я злюсь на самого себя.

Подходит командир отделения Борис, не высовываясь в оконный проём (есть достоверная информация, что у «духов» хорошие импортные прицелы ночного видения), как и мы, прислушивается к чему-то.