Чтение онлайн

–  Ну какие-то партии вам, наверное, известны? Кадетская партия, например.

–  Про кадетов знаем, эти за буржуев. А то есть какие-то серы…

–  Эсеры?

–  Вот! Это что за зверь такой?

–  Неужели не знаете? Вы же крестьяне. А эсеры называют себя крестьянской партией. Эсеры - партия социалистов-революционеров. Еще их называют народниками…

–  Которые царя убили?

–  То были народовольцы. Партия "Народной воли". Эсеры - их последователи.

Раскольников с интересом присматривался к своим слушателям, судя по всему, не тронутым никакой пропагандой. Было удивительно, что даже эсеровский напор обошел их стороной. Про большевиков и спрашивать было нечего. Впрочем, почему бы и не спросить?

–  Вы мне вот что скажите, - начал он.
– Что вы слышали про большевиков?

–  Это кто такие?.. Не слыхали… Нет, не слыхали…

–  Как не слыхали? Слыхали!
– возразил небольшого роста юркий солдатик с редкой бороденкой, высовываясь из-за русобородого.
– Приезжал к нам комиссар от правительства. Собрали митинг. Он говорил про наступление, надо, значит, наступать на германцев, революция требует. И про этих большевиков, что они главные смутьяны против правительства. За германцев, значит. Ну как вроде германские шпионы.

–  Верно, говорил… Слыхали… Германские шпионы… - согласились все.

–  Вот что я вам на это скажу, - внушительно произнес Раскольников. Тот человек, который это говорил, наврал вам с три короба. Никакие большевики не германские шпионы. Кое-кто называет их так потому, что они против войны. Большевики такие же социалисты, что и эсеры, только в отличие от них они не согласны с Временным правительством, которое продолжает войну… Неужели, кроме того комиссара, никаких агитаторов у вас не было в эти месяцы? И газет вы не читали?

–  Не читали… Где там?.. Богом забытые… Газеты офицерам доставляли, солдату газета не полагается… - уныло подтвердили солдаты.

–  Но вот дошел же до вас приказ Петроградского Совета о равенстве прав солдат и офицеров. Наверное, и комитеты есть в части?

–  Есть, как же!.. Комитеты есть!..
– оживились солдаты, радуясь, что хоть чем-то могут похвастать.
– Комитетчик здеся. Сериков! Иди сюда, Сериков. Давай, выходи!

Передние чуть раздвинулись и между ними выдавился, подталкиваемый сзади, тот безбородый, который несколько минут назад с воплем рвался к Раскольникову, собираясь выкинуть его из вагона. Сейчас он смущенно отводил глаза. Он вовсе не был головорезом, каким показался вначале, вполне приличного вида солдат, с лицом штабного писаря. Но этот солдат мог и убить, сложись иначе обстоятельства.

–  Что я вам могу предложить, - сказал Раскольников.- Если хотите посмотреть на большевиков, приходите сегодня вечером к Финляндскому вокзалу. Сегодня возвращаются из-за границы наши эмигранты, революционеры, скрывавшиеся от царского правительства. С ними вместе едут некоторые руководители большевистской партии. Главный из них - Ульянов-Ленин. Запомните это имя. Ульянов-Ленин. Встречать эмигрантов придут к Финляндскому вокзалу сочувствующие большевикам солдаты и рабочие. Потолкайтесь между ними, послушайте, о чем говорят. Многое прояснится для вас…

За разговорами не заметили, как кончилась недлинная дорога до Питера: поезд прибыл на Балтийский вокзал.

Простившись со своими попутчиками, остававшимися на вокзале, Раскольников вышел на площадь. Трамваи не ходили по случаю праздника, был понедельник Светлой седмицы; взяв извозчика, велел ехать на Выборгскую сторону, там на Симбирской улице он жил с матерью и братом.

Обрадовался, застав дома и мать, и брата. Брат брился, поздно встал после ночного дежурства в типографии. Брат Александр, пехотный офицер, прапорщик, долечивавшийся в Питере после фронтового ранения, числился в запасном огнеметно-химическом батальоне, необременительные обязанности по службе не мешали ему заниматься главным делом - редактированием изданий Петербургского комитета большевиков. Он часто оставался на ночь в комитете, в доме Кшесинской на Петроградской стороне, или, когда выпускал очередную брошюру, в типографии на Кавалергардской улице.

–  У тебя гость!
– объявил брат, выглянув из кухни на стук входной двери.

–  Кто?

–  Сейчас увидишь. Приходил дня три назад, я ему сказал, что ты бываешь по субботам, в праздники тоже будешь. В субботу он приходил, а ты не приехал.

Обняв мать, вышедшую из столовой, Раскольников увидел в глубине комнаты смуглого казачьего офицера в черкеске с газырями и кинжалом на животе, с улыбкой шедшего ему навстречу.

–  Не узнаешь, Федор, вот тебе на, - с насмешливым упреком говорил он, подходя.

В самом деле, сразу было не узнать. Они воспитывались вместе в приюте принца Ольденбургского, реальном училище. После училища почти год "ходили в народ", занимались социалистической пропагандой на Псковщине. Потом их пути разошлись. У него было неудобное имя Трофим, Трофим Божко, хотя и шло оно к размытым чертам его хохлац кого лица, покладистому характеру, ко всей его грузной фигуре. Но теперь черты его лица отвердели, навстречу Федору шел бравый офицер, подтянутый, собранный.

–  Здравствуй, Трофим.

Они обнялись. Присели к столу. На столе - чайные чашки, тарелка с хлебом, миска с вареной картошкой.

Не сразу и заговорили, отвыкнув друг от друга. После Псковщины Трофим уехал на родину, на Терек, и будто сгинул, Федор поступил в Политехнический институт, там сошелся с большевиками, стал сотрудничать в ленинской "Правде".

Вошла мать с чайником и чашкой для Федора, сказала, что приходил человек от Каменева, передал просьбу Каменева, чтобы он, Федор, зашел к нему на квартиру.

–  Куда-то вы должны ехать сегодня, а куда, тот человек не сказал.

–  Должны ехать в Белоостров. Едем встречать наших эмигрантов. Ленин возвращается из Швейцарии.

–  Ленин? Возвращается? Это наверно?
– Александр вошел, утирая полотенцем мокрое лицо.
– Наконец-то! Но как они возвращаются? Каким маршрутом?

–  Еще не знаю.

–  Значит, их все-таки пропустили! Но кто? Немцы?

–  Не знаю.

–  Раз едут через Финляндию, значит немцы!
– Брат, копия Федора, только ростом поменьше, блондин с голубыми глазами и нос торчком, от возбуждения не мог стоять на месте, приплясывая перед столом, старательно тер полотенцем уже сухое лицо.
– Да, это новость! Ну, ждите потрясений, господа! Ленин - это вам не Авилов. И не Каменев.

Смеясь, Александр вышел из комнаты. Мать с пустым подносом вышла следом за ним.

–  Стало быть, ты в большевиках, - заговорил Трофим.- Антонина Васильевна и Саша мне поведали о тебе.

–  А ты?

–  А я - сам по себе. Ни к какой партии так и не прибився.
– Трофим говорил с правильным петербургским выговором, но иногда вдруг почему-то сбивался на малороссийский говорок, может быть намеренно.

–  Почему?

–  На шо? Не вижу смысла.

–  Где ты пропадал? Почему не давал о себе знать?