Отступники
Шрифт:
— Да-а-а, — прервал его впечатленный Реверанс. — Я знаю, что отказываюсь от сказочной жизни среди самой блестящей чешуи и несравнимо изящных плавников, но у меня совершенно иная потребность, мой господин. Невинная. Совсем невинная.
— ЧТО ЖЕ ЭТО?
— Пустяк и безделица. Ударьте хвостом, мой. Вложите в этот удар всю свою несчетную мощь.
— И ВСЕ?
— Да.
— СТРАННАЯ ПРОСЬБА. ЗАЧЕМ ТЕБЕ ЭТО?
— Я всего лишь хочу кое-что доказать. Поверьте, господин, это недостойно вашего внимания. Ничтожная суета, неразличимая в безмерности вашего сознания.
— ВОТ КАК? ДУМАЮ, ТВОЯ УЧТИВОСТЬ ВЕРНА. В КОНЦЕ КОНЦОВ, ПЕРЕПЕТИИ ВОЗДУХОДЫШАЩИХ — ЭТО ЮРИСДИКЦИЯ АЛИОТА. Я УДАРЮ ХВОСТОМ, ПЕРВЕНЕЦ РЕВЕРАНС. ПОКИНЬ МЕНЯ.
— Благодарю вас, господин.
— ДА, Я ВСЕ УЛАДИЛ… УДАРИТЬ ХВОСТОМ… НЕ ЗНАЮ И ЗНАТЬ НЕ ХОЧУ.
Реверанс, чувствуя мрачное удовлетворение, наблюдал за тем, как взмывает вдалеке нечто похожее на блестящий голубой полуостров. Движение кита было сродни процессам, превращающим гладкую планетку в скопление горных массивов. Планетарному пространству-времени приходилось иметь дело с километром первобытных мускулов, которые видели это самое пространство-время еще в начале их карьерной лестницы.
Поэтому весь процесс, несмотря на простую механику, имел близкое знакомство с вечностью.
Реверанс дрожал от напряжения. Маггия, как злобная пиявка высасывала его силы через затылок.
Когда Марлей погрузился, первенец плавал на спине, экономя силы и стараясь не обращать внимания на болтанку. Кроме этого, в нынешних обстоятельствах его мало что беспокоило. Ничего живого под ним, по-видимому, не осталось, так что быть съеденным он не боялся.
А, кроме того, его острый слух уже различал рев неогня.
— Понимаешь, у Мира есть своя Память. Люди только и делают, что занимают ее примерами своей неустроенности и непоседливости. Они бродят туда-сюда, и каждую секунду заставляют вещи случатся. Жизнь даже самого замордованного раба переполнена решениями. Он может выхлебать свою похлебку на шелухе и обрезках тысячью разных способов, но выбирает, как правило, один и тот же. В этом примере побулькивает суть. Большинство людей начисто лишено воображения. Стоит им только дорваться до повторяемости, — и все, их затягивает с головой, как вола в трясину. Не знаю более сильного наркотика, чем общественно-одобренная манера поведения.
И уныние насаждают не только всякие господа Тугоштансы и Клерковски… Те же Череполомы, Кроводавцы и Дикобои, думаешь они чем-то радуют зевающий Мир? Змея с два! Их личной инициативы едва хватает на то, в какой позе, — извини Чешуйка, — принять благодарность спасенной девы. Бедные, несчастные ублюдки. Бедный Мир! Его Память заполняется костенеющими схемами, трафаретами, шаблонами, клише и стандартами. И ничего ты с этим не поделаешь. Вот мы, например. Престон — главный герой приключения. Я — второстепенный персонаж, оттеняющий своей грубостью его зефирную мягкость. Ты, Чешуйка, логично добавленный в партию представитель прекрасного пола, который обеспечивает возможность романтической линии. И просто радует глаз. К чему я все это говорю? Да к тому, что такое случается сплошь и рядом и Мировая Логика застывает в определенном положении. И вот ту-то понимающие люди, вроде меня, могут вдруг сказать да, вместо нет и шаблоны начинают трещать. Разумеется, это слишком упрощенно. Мой анархизм, это особый дар, с которым нужно родиться и…
Кира что-то неразборчиво спросила. Рем рассмеялся.
— Разумеется, — сказал он, проглатывая смешки. — Это не я придумал. Девы с первой страницы человеческой истории платят за освобождение… известным способом.
— Замолчи, скабрезная обезьяна, — пробормотал я, едва слышно.
И снова заснул.
Мне привиделся Гелберт. Он глядел на меня из-под низкого капюшона, и его усы шевелились как змеи.
— Только не вздумай делать вид, что ты поверил сухолюду, — из его рта показалось острие костяного кинжала. — Ты знаешь, почему Купеческая гильдия так легко согласилась вступить в ложу Леты.
— Хватит, — ответил я угрюмо. — Этим меня больше не купишь.
— Забавно, что ты заговорил об этом, — усмехнулся Магутус. — Может мне стоило переманить тебя от Вельда, бумажной работой? Заполнял бы дела на Короля воров. Эх, жаль, что ты предал нас так решительно, мальчик.
— Я никого не предавал. С самого начала я был не согласен.
— Неужели? — прошептала Вельвет. — И на тепло той ночи тоже я тебя вынудила?
— Нет. Но я уже поплатился за это.
— Нисколько, — тьма под капюшоном сгущалась. В ней мелькали абрисы лиц. Моего отца, старика Вегаса, Дилы. — Возмездие приближается. Оно устроит алтарь сожаления из твоих костей.
Я хотел повернуться к этим каркающим призракам спиной, но вместо этого запутался в гамаке и проснулся. Вокруг томились в мягком сумраке стены из чего-то шелковисто-стального.
— Циф?
Цыпленок стоял в дверном проеме, привалившись правым крылышком к косяку.
— Сколько я спал?
— Циф.
— Правда? — совершив несколько опасных колебаний, я спустил ноги на пол. — Как же хочется есть. Сейчас бы немного плесени и клея.
Цыпленок порхнул крылышками и пропал. День, проникающий в мою спальню, заступила необычная фигура. Сгорбленная, с серповидными когтями из широких рукавов.
В первый раз мне довелось увидеть столько апатии, лени и безразличия, сконцентрированных в одной точке. Прямо над черным болотистым носом.
— Человек… хочет… есть? — делая передышки, спросил ленивец в пурпурном халате. Мне показалось, что после каждого многоточия его день начинался заново. — Может…
— Хочу, — согласился я.
— …
— Господин ленивец?
— …питья…
И тут на меня набросилась жажда. Я не пил уже целую вечность. Моей печени не из чего было производить ртуть, а желудок маялся без ядовитых масел.
У меня чуть не подкосились ноги.
— Да. И побыстрее, умоляю.
— …вам…
— Да!
— …
— Первый побери!
— …подать?
Я понял, что этот облезлый негодяй сведет меня в могилу раньше, чем додумает ответ на все мои предыдущие реплики. Я обратил внимание на его правую… правое скопление серповидных когтей. Оно медленно, преодолевая космические пространства между полом и точкой апатии, поднималось вверх. Очевидно, минут десять назад этот тип задумал почесаться.
— Чего…
Я обогнул его и вышел на освещенный участок. Надо мной был квадрат сетчатого материала, в который заглядывал день. Очевидно, я находился в трюме. Качки не было, стало быть, мы бросили где-то якорь. Нужно было осмотреться.
— …вам…
— Господин Вохрас!
— О, здравствуй Кира.
— …принести?
— Кто это такой? — спросил я, кивнув в сторону ленивца. — Или может быть лучше спросить, когда это такой?
— Это Реакция, — заулыбалась Кира, мягко взяв ленивца за руку. — Она здесь служанка.