Чтение онлайн

Его теплые губы прижались к ее губам, и мысль, что надо оторваться от них, растаяла. Потом он взял ее за щеки, запрокинул голову и чуть отвернул свою, чтобы удобнее было завладеть ее губами.

Женский инстинкт подсказывал ей, что это уже ласка опытного любовника, сладкая пытка, направленная на то, чтобы расшевелить застенчивого партнера, и что она должна немедленно положить этому конец. Но голос разума остался неуслышанным, а Эдуардо тем временем продолжал нежно и неотвратимо ласкать ее рот.

«Когда он остановится, — подумала она, — как это бывало раньше, и я освобожусь». Однако его губы становились все чувственнее, и каждое их движение заставляло ее тихо постанывать. Когда ее стоны стали вырываться сквозь раздвинувшиеся губы, он стал ласкать ее рот языком.

Однажды на выставке в Чикаго она вызвалась дотронуться до электромагнитного устройства, про которое говорили, что оно воссоздает разряд молнии, и почувствовала, как какая-то живительная сила пробежала по ее пальцам. Она тогда отдернула руку, смущенная этим ознобом, который заставил зашевелиться волосы у нее на затылке. Филадельфия никогда никому не рассказывала об этом ощущении, которое заставило ее поспешить домой и осмотреть свое тело — не произошло ли с ним чего-нибудь. Теперь его горячий язык своими толчками вызывал сладостное наслаждение, такое же сильное, проникал в ее груди, горел огнем в самом сокровенном месте.

Потом его губы оторвались от ее рта, поползли по щеке, спустились к шее, коснулись ледяного холода бриллиантов; зубами он открыл замочек ожерелья и оно соскользнуло ей на колени. Потом он добрался до раковины уха, поцеловал ее и обласкал кончиком языка.

У нее перехватило дыхание, и она хотела вскрикнуть, но он успел заткнуть ей рот поцелуем.

От этого поцелуя у нее ослабело все тело. Когда он наконец поднял голову, у нее уже не было сил даже на то, чтобы думать или ощущать вес своего тела, она подалась вперед и прильнула к его груди.

— Вы должны были сказать мне, — прошептал он ей на ухо.

— Что? — пробормотала она.

— Что вам нужны такие поцелуи.

— Но я… мне не нужно…

— Нет, милая, вам это нужно, и вы всегда будете получать все, в чем нуждаетесь.

Филадельфия закрыла глаза. Она чувствовала себя так, словно висела на краю обрыва, отчаянно цепляясь ногтями за камни. Его поцелуи оставили ее возбужденной, но она все-таки сохранила достаточный контроль над своими чувствами, кусая нижнюю губу, чтобы удержаться от того, чтобы попросить его продолжить эту сладкую пытку.

— Я ничего не понимаю, — призналась она, когда непростительная слеза выкатилась из-под плотно сжатых век. — И меньше всего про самое себя.

Эдуардо приподнял ее голову и улыбнулся, увидев на ее лице горестное недоумение.

— Ответ, милая, настолько прост, что я должен вскоре продемонстрировать его вам, иначе я сойду с ума. Но прежде я должен, как говорите вы, североамериканцы, кое-что выяснить.

— Я никогда этого не говорила, — запротестовала она, когда он продвинулся на сиденье и слегка прижал ее в угол.

— Миссис Ормстед захочет узнать все про вечер у Доджей, — сказал он голосом, который не выдавал муку, испытываемую его телом. — Вы можете развлекать ее историями о наших злоключениях, пока я буду отсутствовать.

— Что вы собираетесь делать? — спросила она, смущенная слезами, текущими по ее щекам.

— Ничего такого, что имеет отношение к вам.

— Хорошо, оставайтесь таинственным. Но не думайте, что я буду ждать вас, потому что буду уже в постели.

— Тогда я, как только вернусь, отправлюсь немедленно в постель.

Его интонация заставила ее взглянуть в его черные глаза, поблескивавшие в темноте. Она испугалась, но не хотела обнаруживать, что между строк сказанного заметила его намерение прийти в ее постель. Она молча отвернулась.

Эдуардо хотел обнять ее, держать в своих руках, заставить ее поверить, что он чувствует, что она начинает сомневаться в искренности его чувства к ней, даже при том, что влажные следы его поцелуев остались на ее губах, но удержался. Кабриолет подъезжал к особняку Ормстедов. Если он вновь дотронется до нее, то уже больше остановиться не сможет, и тогда кучер увидит картину, о которой уже утром будут судачить все кучеры на Пятой авеню.

Он подобрал свои бакенбарды и прижал их к своим щекам, надеясь, что там осталось достаточно клея, чтобы удержать их на месте, пока он будет провожать Филадельфию до дверей.

И только после того, как он помог ей выбраться из кабриолета и провел в дом, сообразил, что почти не дотрагивался до нее. Он не ласкал ее груди и бедра. Горячая волна желания укрепила его в убеждении, что она сожалеет о его ошибке не меньше, чем он. Может, в этом крылась причина укора в ее взгляде перед тем, как она повернулась и побежала вверх по лестнице? Испытывала ли она то же, что и он, понимала ли, что они начали путешествие, которое должно прийти к концу?

Спустя полчаса Эдуардо вышел из особняка Ормстедов через заднюю дверь и нанял кабриолет. Кучер не увидел ничего необычного в элегантно одетом джентльмене, но удивился, когда тот приказал отвезти его в отель на Двадцать шестой улице.

Эдуардо не удивился, выяснив, что маркиз живет в одном из самых скромных отелей в городе. Эмигрантов принимали в американском высшем обществе не за богатство, а за то, чего не могли купить за деньги нувориши, — за гордую родословную и аристократические титулы.

Он улыбался, входя в холл отеля, и оглядел свой вечерний костюм. Эдуардо уже несколько недель не ходил в своей привычной одежде. Сейчас он испытывал удовольствие, ощущая на себе элегантный костюм из отличного материала. Горячая ванна и бритва избавили его от следов клея и грима. От него пахло сандаловым деревом. В общем, он был рад своему превращению из Акбара в сеньора Тавареса.

Когда он поднялся на третий этаж, то прошел по темноватому коридору до номера 305 и постучал. После того как ему никто не ответил и на второй стук, он достал из кармана длинную тонкую металлическую отмычку, открыл ею замок и вошел в комнату.

Он едва успел закончить быстрый, но добросовестный обыск, когда услышал шаги в холле. Проворно и тихо он встал за дверью и стал ожидать.

Маркиз был несколько пьян, что ему очень нравилось. Он предпочитал опьянение от хорошего бренди любому другому способу одурманивать себя. Вставив ключ в дверной замок, он перестал насвистывать, наслаждаясь жаром своего дыхания, которое, как пламя из пасти дракона, обжигало его лицо. Черт побери! Он был доволен собой.

С преувеличенной осторожностью он прошел к столу, где горела лампа, и стал вытаскивать все из своих карманов. Два кольца, бумажник, портсигар с драгоценными камнями на крышке и, наконец, ожерелье из трех ниток жемчуга. Неуверенной рукой поднес его к свету.