Чтение онлайн

Кое-кто говорил, что падение семьи Таваресов вызвано наговором, что кто-то, завидовавший их богатству и положению в деревне, проклял их. Другие утверждали, что Джоао Тавареса погубила гордость, что он, кому жители деревни доверили хранение сокровищ Голубой Мадонны, оказался всего лишь себялюбивым стариком, который не захотел пожертвовать своим единственным сыном.

Но Эдуардо знал, что они ошибаются. Не отец был виноват. Если бы Эдуардо был смелее, его отца не покинуло бы мужество. Вот поэтому он плакал от стыда, что он жив, в то время как его родители убиты.

В последующие несколько недель, когда все были уверены, что он не выживет, Эдуардо знал, что не умрет, знал, что причина того, что остался жив, в том, что он должен стать орудием возмездия тем, кто украл Голубую Мадонну и ее сокровища и кто убил его родителей. Он будет жить, чтобы увидеть, как свершится отмщение. На этот раз он не сдастся, какими бы страшными ни оказались пытки, которые ему придется вынести. Он не повернет назад и не оглянется, пока не отомстит им всем.

Эдуардо вздохнул с облегчением, когда память умолкла. Он выполнил клятву, данную им четырнадцать лет назад. Он выследил всех бандитов, хотя это отняло у него более трех лет, и убил их всех. Когда умирал последний из них, Эдуардо узнал от него, что похищение Голубой Мадонны было делом не случайным. Американцы, обладавшие деньгами и влиянием, готовы были щедро заплатить каждому, кто выразит готовность добыть им священные сокровища. Это они виновны в осквернении и убийствах. С этого момента он включил в эту клятву кару этим людям. Ярость вела его еще одиннадцать лет, заслоняя собой все иные соображения и человеческие эмоции.

Теперь ярость ушла. Он чувствовал себя усталым, опустошенным и до смерти одиноким. Его богатство, добытое за эти годы благодаря удаче и точному расчету, мало что для него значило. Оно служило только средством для достижения цели, средством обрести власть. То, чего он лишал себя все эти годы, обернулось нынешней болью. Любовь.

Он сел на постели, лицо его исказилось. Успокоение, в котором он так нуждался, находилось в дальнем крыле дома — успокоение, любовь и конец его одиночества. Раньше он лгал ей и самому себе. Он не мог больше оставаться вдали от нее, это было бы все равно, что остановить биение сердца. Только она может избавить его от этой боли. Она не даст ему покоя, пока он снова не увидит ее, не дотронется до нее.

Филадельфия проснулась от чувства тревоги. Это не было для нее таким уж новым ощущением. За эти недели, с тех пор как покинула свой дом в Чикаго, она часто просыпалась в незнакомых домах, не зная в точности, где она и почему. Потом постепенно память успокаивала ее. Но на этот раз тревога не отпускала. Она обострилась из-за ощущения, что она не одна.

Она села на постели, охваченная паникой.

— Кто здесь?

Филадельфия так и не поняла, то ли он зашевелился, то ли ее глаза рассмотрели его в этот момент, но она вдруг разглядела в своей комнате мужчину, стоящего у открытого окна. Он стоял, упираясь руками в створки окна. Его рубашка выбилась из брюк и висела свободно. Луна уже взошла, и в ее свете Филадельфия увидела чувственный профиль Эдуардо Тавареса.

Страсть, которую она, как ей казалось, утопила в слезах перед тем, как уснуть, неожиданно вспыхнула с той же силой. Но теперь она была уверена в том, что боль растворилась в этом желании.

Он повернулся от окна, словно зная, что рано или поздно она проснется.

— Я не мог оставаться вдали от вас.

Она вцепилась в простыню, прикрывавшую ее до талии, но не стала подтягивать ее выше.

— Вы должны быть в постели, — сказала она.

— В вашей!

Это прозвучало слишком грубо и было исполнено болезненного желания; она не стала отвечать.

Эдуардо медленно двинулся к ней. В его повадке не было ничего хищного, никакой торопливости. Он остановился около постели и какое-то мгновение смотрел на нее. В лунном свете ее лицо выглядело фарфоровой маской, единственными пятнами были кроваво-красные губы и красноватые глазные впадины. Он протянул руку, погладил по щеке и почувствовал следы высохших слез. Он хотел сделать ее счастливой, а заставляет плакать.

— Позвольте мне посидеть рядом с вами, совсем немного, — спокойно сказал он, оперся коленом о кровать, взял ее за плечи и заставил лечь на подушки. — Не бойтесь, милая. Я только хочу побыть с вами. Вы нужны мне сейчас.

Он тут же отпустил ее и сел на свою согнутую ногу. Потом разгладил складки на простыне, но так осторожно, чтобы не дотронуться до нее.

Филадельфия подумала, что в свете луны он кажется старее. Веселый мужчина, который был с ней несколько часов назад, исчез. На его красивом лице образовались скорбные складки, которых она никогда раньше не замечала, и его чувственный рот стал резче. Это поразило ее. Он испытывал боль.

Она дотянулась туда, где на белой простыне лежала его смуглая рука, и дотронулась до нее пальцем.

— Что вас тревожит?

— Старые сны.

— Может, расскажете их мне?

— Это вы мастерица рассказывать истории, милая. Расскажите мне историю, которая принесет мне покой, и тогда, возможно, я смогу заснуть.

Она не сразу ответила, и он повернул к ней сердитое лицо.

— Я слышал вас в день аукциона. Вы тогда тратили свою страсть на то, чтобы рассказывать всякие байки незнакомым людям. Почему вы отталкиваете меня?

Его голос звучал резко, и в нем слышались обвинительные нотки.

Отталкивать его? Он имеет в виду то, что она делала на террасе?

Не зная, как еще утешить его, Филадельфия снова протянула руку и стала поглаживать его кисть.

— Если у вас нет для меня историй, — сказал он, — то это, наверное, потому, что мне нет необходимости убеждать вас в чем-то. Я люблю вас.

Он произнес эти слова намеренно просто, но в ее ушах они прозвучали совсем иначе. Ей показалось, что над ее головой разверзлись небеса. Эти слова пришли раньше, чем она была к ним готова. Когда он бывал рядом с ней, чувства обнажались слишком быстро. Они хлестнули ее, как порыв сильного ветра.

— Любовь требует времени, — медленно произнесла она, отворачиваясь, чтобы скрыть выражение своего лица. — Она хрупкая, и ее нельзя торопить и быть с ней небрежным.

— Ложь! — Он произнес это тихо, но резко. — Любовь не может быть робкой и хрупкой. Она сжигает и опустошает свои жертвы. Она груба и бесцеремонна. Любовь берет вас заложником, и, если вы достаточно сильны, чтобы признать это, вы с радостью выбросите ради нее ключи от своей души!

Он нагнулся к ней.

— Я испугал вас? Я боюсь сам себя. И, тем не менее, это… желание.

Последнее слово вырвалось у него с трудом, и она увидела, как он прикрыл глаза. Он страдал, и она была тому причиной. Эта мысль ошеломила ее. Он веселый человек, блестящий мужчина с великолепной греховной улыбкой. Эдуардо был само желание, когда пел, играл на гитаре и танцевал. Он беспечно бросал драгоценности ей под ноги. Неожиданно ей стало стыдно за свою трусость. Филадельфия думала, что мучает себя, а теперь поняла, что мучает и его.

Она протянула руку и погладила его шею там, где кожа была совсем горячей. Другой рукой она коснулась его щеки, пытаясь разгладить его мучительное состояние.