Чтение онлайн

Палий зажал повод в зубах, потянул шашку из ножен. Отряд рассыпался лавой, понесся без команды. О, а вот и вражина подоспел. С тачанкой трофейной. И винтовки тоже трофейные. Рубай в грязь! О, уже чья–то голова слетела. И автоматы в дело пошли – был махновец – нету махновца, аж из седла вышибло. О, кишочки летят – Коган пулеметчика гранатой успокоил. Нате вам сюрприз с фланга! Паша стрелял в белый свет, стараясь одновременно не упасть с лошади и не попасть в своих. Гимназиста не было видно. Пулемет замолчал. Демченко везучий человек, без лошади остался, из кольта по красным садит. А сопляки ничего держатся. Не бегут. Это ж кто кого так располовинил? Натурально до седла разрубил. Гвоздев дорогу прорубает. Буквально. За ним остальные рванули.

Наша берет! Они винтовки бросают! Даже трофейные не помогли. Их же уметь заряжать надо. А не так тех винтовок и много – на сотню – десять штук. Дюже сложные, жалуются люди. Один рожок не тем концом вставил. Намертво. Как – это науке неизвестно, но товарищ Мокроусов это сделал. Стоит теперь, ушами шевелит. По желанию. И так жалобно смотрит, что хочется дать ему копеечку.

– Давайте его расстреляем! – Митенька объявился. Кто гранату кинул, а чеку сорвать забыл? Кто Гвоздева с красноармейцем перепутал, тот еле успел коня вздыбить? Вот теперь и извиняйся, человек из–за тебя с лошади навернулся, чуть шею не сломал.

– Заткнись, – Крысюк в тачанке сидит, пленников под прицелом держит. И рожа у него довольная до невозможности. Восемнадцать человек в плен сдалось и еще комиссар.

Жаль, Терентьева в плен не взяли. Вот везучая сволота! А сапоги у него модные такие, юфтевые, со скрипом. Мокроусов на те сапоги зырк–зырк. И действительно, зачем Терентьеву сапоги, если у него башка на лоскуте кожи держится? Молодец Палий, что тут говорить. Молодняк трупы обшаривает, плюется – шинели драные, сапоги стоптанные. Вот раньше немец был – мечта мародера, а эти… . Защитники рабочих и крестьян! Яковлев до сих пор смеется, брошюрку у них какую–то нашел и аж икает.

– И чего делать будем? – Радченко вылез. Ну тебя только для полного счастья не хватало! Сказано – лежи тихо, блюй у тазик, нет. Выполз, за стенку хватается. Полбашки в крови. Ты спасибо скажи, что тебе ее не развалили пополам, только ухо снесло да скальп порвало.

– Вы жить хотите? – Демченко тоже приметил сапоги. Но размер! От уж угораздило! Не налезут ведь. На гимназиста какого – самый раз.

– Не понял? – пробасил один из пленников, приземистый мужик с седыми усами подковой.

– Можете идти отсюда на все четыре стороны, можете – до нас, если хотите. Мокроусов как стоял так и сел.

– Та если мы обратно придем, нас же постреляют. За дезертирство.

– А у нас командиры выборные. Самогону – хоть купайся.

– Ну вы только подумайте! У этих «угнетенных жертв кулацкого бандитизма» подушки в каждой хате, – пробурчал красноармеец в штиблетах и шинели с черными разговорами.

– Землю мы уже давно поделили. От чего сюда лезете? Жрать нечего? А попросить не догадались? Чи поменять мануфактуру на жратву? А все забирать зачем? Чтоб человек зимой с голоду помер? И белые такие же. Тоже забирают, тоже хаты палят.

Палий не понимал, какое отношение лично к нему имеет мировая революция. У него и так есть хата, которую бы надо побелить, корова, экспроприированная у помещика, хорошая черная корова, и хорошо бы мотоцикл купить. На мотоцикле можно девок катать. И ему как–то не хотелось освобождать рабочих и крестьян Индокитая от индокитайских же буржуев. Особенно под руководством комиссара. Особенно вот этого. Гладкий, ручки белые, нежные. Вот Терентьев, зараза такая, сам людей в бой вел, двух наших зарубал, прям як на листовке у картинках рисовали. А ты под кроватью у людей сидел. Крыса штабная. Мало мы таких в семнадцатом. А это мысль. Палий поймал вошку, полюбовался добычей, щелкнул пальцами. Кажется, где–то он видел лимонку, да олия на кухне точно была.

Комиссар испугался. Он ожидал допроса, но никого из командования не было, а охранник был то ли тупой, то ли глухой, то ли все сразу. На агитацию не поддавался, даже на страдания индокитайских женщин не отреагировал. Да и было ли у анархистов командование? Этот тип на кухне что–то разбил. Не сбежишь ведь, скрутили, как колбасу.

Палий задумчиво оглядел лимонку, с которой капало подсолнечное масло, осколки кувшина, который какая–то дура поставила на самый краешек стола и комиссара. Что–то не сходилось. Похоже, не влезет даже с маслом. Да и руки потом мыть надо.

Комиссар был ухвачен за шиворот и поставлен на четвереньки. Ну это уже безобразие. Мало ему того, что он анархист, так он еще и педераст! Палий облизал масло с пальцев, выдернул из комиссарских штанов ремень, хороший ремешок, с серебром. Можно будет продать. Или подарить какой–нибудь девке. Сорвал чеку, сунул гранату за пояс вражьих штанов и рванул из хаты так быстро, как только мог. Взрыв получился приглушенным.

– Что за? – Паша старался не попадаться на глаза Крысюку. Восемь ящиков металлолома. Бедные хлопцы. Можно же было уйти. Прогрессор твердо решил напиться, как свинья, раз с самоубийством не вышло. Тоже метод. Может, случится прободение язвы желудка.

– Какой извращенец изгадил потолок кишками? – командир Николаев всего–то хотел отдохнуть и, возможно, допросить контру. Но после зашивания скальпа и ну очень интересного перелома ключицы, ну хоть в учебник, с подзаголовком: «это уметь надо!» ему не хотелось лишней крови. Легкоранеными занимался Яковлев. Человек тридцать, подпортили молодняку шкурки. Ничего, зато будет что рассказать.

– Как? – Паша не сразу понял, что это не шутка.

– Молча. Сунул ему в задницу гранату, или там в штаны кинул и удрал. И теперь кто–то будет мыть пол. И белить потолок. И искать мешок, чтоб похоронить вот это, – эсер ткнул верхнюю, неповрежденную, часть комиссара ногой. Бывший студент уже понял, что зря пришел посмотреть на результат. Дверь, стена, пол и даже потолок были заляпаны кровью и кусками мяса. Были ли там кишки – медику виднее. Паша поспешно выскочил на улицу. Только блевотины там недоставало.

– Приспичило? – вот только его и не хватало. Крысюк. Стоит и курит. Прогрессор чуть его с ног не сбил.

– Зачем это делать?

– Что делать? – Крысюк особо не страдал.

– Ну комиссар ведь в плен сдался.

– Сам виноват. Жалко, что чекистов под рукой нет. Они так смешно верещат. Еще офицерье хорошо стрелять. Они сначала корчат из себя героев, а потом точно так же дохнут.

– А остальных красноармейцев тоже?

– Мокроусова с дружками? Та пусть себе живут. Граната в штаны – то смерть легкая. Вот повесить или расстрелять по разному можна.

Паша икнул. Только–только отдышался, так опять про всякую гадость слушать. Ага, Палий, с бутербродом и мешком. Сало жрет. Везет же некоторым.

– Догадался полудурок, – пробормотал Крысюк ему вслед. Паша вспомнил одну вещь.

– А что значит «байстрюк»?

– Ублюдок. Незаконный ребенок, если про человека. Ублюдок – то про скотину больше.

– И что?

– Да когда как. Когда нормальное, а когда и отакое получается.

– Ага. Звероподобное и тупое.

Крысюк задумчиво свернул вторую козью ножку.