Чтение онлайн

Это кто с чердака вылез? Попадья с кошкой? Обычно люди самое ценное при себе держат. А тут – кошка драная, полосатая, смотрит злобно. Крыс ловит, батюшке в кровать приносит? Тогда вопрос снимается. Ценная скотинка, хоть и похожа на драную горжетку. Да, народу тут многовато. Палий и Демченко пойдут куда–нибудь, Шульга – тоже. Я на чердаке могу спать, оттуда обзор хороший. А товарищи у меня воспитанные, ничего плохого не сделают. Да и не в том они сейчас состоянии. Положь бутыль! Уже банку грохнул!

Палий отстал от вожделенного самогона. И чего это за жизнь такая? И не выспался, и голодный, и трезвый. А рука болит, между прочим. И попадья страшная, толстая да рыжая, на квашню похожа. И замужняя. Такую коровой не прельстишь. И Шульга рядом вертится, а это примета поганая, хуже, чем батальон немцев с утречка навстречу. Нету грошей, нету. И не будет. Да еще Левчука вытаскивать надо. Полудурком обзывался, а сам? Да кобыле понятно, застрял. Вроде и не такой он и толстый, чтоб под вагон не влезть, а застрял. И шо делать? По частям пилить? Так это, он испортится, помрет. Привязать его к лошади за ноги и поехать? Так голову оторвем. Левчук, ты со страху не умер? Ты кожух сними. Снимай–снимай. Может, протиснешься. Сало втянул! И вылазь себе потихоньку.

А я пойду, кожух продам. Людоньки, от это скорость! Вылез! Это в цирке показывать надо. Да не буду я твои лахи продавать, жадюга. Забирай, у меня своих вошей полно, еще не хватало, чтоб твои с ними переженились.

Потолок беленький. Обои в полосочку. Кровать. Кровать с постельным бельем. Окно. На окне цветы стоят, столетники. Крысюк на табуретке сидит, самокрутку сворачивает. А прогрессор так надеялся, что эта перестрелка – просто сон, дурацкий сон от переедания на ночь. И бок болит не иллюзорно. А антибиотиков то нету. И анальгетиков – тоже, кроме самогона.

– Барышня кисейная изволили продрать глазоньки, – ну издеваться–то зачем? У разных людей разный болевой порог. Крысюк шарил по карманам в поисках спичек. Тоже мне, медсестра нашлась.

– От только дыма тут и не хватало, – оживился Марчук–усатый, – на улице кури.

Марчук–рыжий матерно высказался – курите где хотите, только спать мешать зачем?

– Я– то пойду, только если кому приспичит – я не виноват.

Однофамильцы прыснули.

– А барышня кисейная еще и спарализованая? Ты пошевелись, а то лежишь бревном.

Паша с превеликим удовольствием показал Крысюку средний палец. Увы, он жеста не оценил.

– Ты б лучше пожрать принес, – Марчук–усатый сегодня еще не шарил по чужим курятникам и поэтому не позавтракал. И седой уже человек, а если у кого на постое – то все сожрет и казанки повыскребает. У Марфы–кривой куры из–за него летать научились, полсела сбежалось посмотреть. Неместный он, с какого–то города, где арбузы сплавляют. Ох, смеху было – сцепился с Шульгой, не понял, что такое кавун. Чуть до драки не дошло. И все равно – кавун в болоте не растет. И в лесу не растет. Нежное дюже растение, ему жара нужна. Зато вкусное. Здоровый такой, круглый, зеленый в черную полосочку. Командир еще говорил, что в Мексике с него цвета на ихний флаг взяли. Ну да, по–нашему – кавун, по–вашему – арбуз. А дыня все равно получше. И до лета ждать надо. Да и будет ли кому те дыни с кавунами выращивать?

Заныла под дверью кошка, интересно ей, что там люди делают? Сало едят? Или столетники грызут? Влезла в комнату, хвост задрала, уши драные торчком. Крысюк самокрутку в карман спрятал, хотел глупую тварь за шкирку взять да выгнать, а кошка ему об ноги трется, мурчит.

Марчук–рыжий фыркнул.

– Только вякни. Мне и так на свадьбу мышеловку подарили.

– И что? – прогрессор наконец принял сидячее положение.

– Да ничего. Дал тому умнику в морду.

– А мышеловка хоть пригодилась?

– Нет, у меня Мурчик жрет мышей, тараканов, мух, птенцов и холодец. Даже гадюку раз поймал.

– Кота холодцом кормить? – Марчук–рыжий ушам не верил.

– А шо? Сколько он там съест? Мышей ловит хорошо, надо ж его похвалить.

– Куркуль чертов, у тебя и кровать с периной небось есть.

– А не надо все из хаты пропивать! У меня батька тоже дверь пропил, когда живой был. Потом утопился на мелком месте.

Кошка тем временем сиганула на подоконник и стала грызть несчастный столетник.

– Да, пожрать бы не мешало.

– Лапшички бы, – облизнулся Паша.

– Лапши нет. Каша есть. Рисовая. Щас принесу.

Выспавшийся, в отличие от некоторых, Лось слонялся по селу, наслаждаясь жизнью. Вороны увлеченно питались повешенной. Трохим, как всегда, лез не в свое дело – на этот раз он кого–то учил перекрывать крышу. Станционную лужу заняла тощая свинья. Незнакомый махновец в латаной шинели и казацких штанах с лампасами отгонял детей от пулемета. Сельский батюшка оглянулся и решительно направился в шинок. Левчук объяснял кучке женщин, что такое подводная лодка. Женщины упорно не верили. Кто–то верещал нечеловеческим голосом. А вот и тетка Оксана. И что б тебе такого сделать? Рядышком с той повесить? Да кто ж знал, что у тебя в хате поручик квартирует? Да поручику–то ничего от той гнилой капусты не было, он же ее не ел, а меня за это били. Над селом медленно пролетел обалдевший от радости коршун. Или ястреб. Чего ж ему не радоваться, если какой–то умник связал всех цыплят одной веревочкой, чтоб они не разбежались? Вот они и не разбежались, летят в когтях всем выводком.

Трохим тоже заинтересовался покойницей, тем более вилы уже успели поломать и починка крыши приостановилась.

– А за что это ее?

Женщина в цветастой, будто из занавески, юбке захихикала.

– Так она мужа сокирою приголубила. Насмерть.

– А за что? – балтиец был не против культурного общения, а вечерком можно и пощупать эту веселую дамочку.

– За храп. Он ей спать мешал.

Трохим только хмыкнул. Это три четверти отряда перебить надо, что ли? Малахольная была женщина, но снять ее все равно надо. Уже пованивает. Воняет уже.

О, да тут и шинок есть! Гульнем! В шинке было сумрачно, потому что окна заколочены, тянуло чесноком, потому что чеснок под потоком висел, в веночках, и навевало мысли о хорошем таком погроме, потому что кроме шинкаря, за столом чинно сидели невезучий батюшка и Коган, с двумя гранатами на поясе. Коган, согласно своей иудейской вере, закусывал чесноком.

– Мир вашей хате! – так. Еще и Крысюк нарисовался. Никакой дисциплины у человека, пехота драная. Хорошо еще, что тут темно, и он народ своей разбитой мордой не пугает. Хлопцы, говоришь, пристроены, под присмотром попадьи. Кажись, кто–то подавился. Кажись, не Коган. Да не тронут они попадью, им пока не до этого. Жирная она, и дряблая, на большого любителя.

Крысюк без приглашения сел рядом, цапнул из венка над головой чесночину. И как только люди это едят? Шинкарь обреченно полез под стойку за бутылем. Коган долго рылся в карманах френча, который шили на человека повыше этак на голову. Ага. Вот и деньги. «Колокольчики» пойдут? Ой–вэй, и хорошо еще, хоть не стреляют, а только пьют бесплатно, щоб вы той самогонкой подавились. И как тут держать шинок, если ту проклятую самогонку гонят в каждой второй хате еще с тех пор, когда была мобилизация? Крысюк дожевал чеснок, шагнул к стойке, пошарил по карманам – пусто. Кисет полупустой да спички. Да и собеседника плохо видно, нальют какой–нибудь синей дряни, потом поедешь в Ригу дня на три. Лучше экснуть дорогую тещу, если она еще живая. Не, обрез у них в хате есть, а если по селу артогонь велся? Студенты говорят, что в городах больших телехвон есть. От бы жинке позвонить!