Чтение онлайн

В ставке Ляховского было шумно и дымно. Сам Ляховский смолил третью самокрутку за час. И было ему от чего нервничать – хоть и взяли станцию, да только многовато убитых. И недобро смотрят уцелевшие. Татарчук вообще заявил, что с твоей тактикой только с будяками воевать. И дверью шарахнул. Вот как хочешь, так его и понимай. Сам тоже – вечно в первый ряд лезет, смерти ищет. А она на него обиделась. Да еще и пассажиры эти чертовы – три старухи в салопчиках. И кто–то в шляпке. Старухи возмущаются, что у них из узлов все серебряные ложки повытряхивали, а обладательница шляпки злорадствует. Странная она какая–то. И коса фальшивая.

А оба прогрессора сидели в хате, пили чай и сушили мозги. С одной стороны, хорошо, что не только у Паши приступы амнезии, а с другой стороны – странная она какая–то, избирательная.

– Возьмем, к примеру, Щуся. Почему я его помню, а половину предметов на курсе – нет? – разглагольствовал Лось.

Паша грустно чавкнул. Он впервые слышал эту фамилию. Тут бы с телевизором разобраться.

– А кто такой вообще Щусь, что ты его помнишь?

– Дружок батьки Махно, – Лось почесал в затылке, – я фотографию видел.

– Меня гораздо больше интересует, когда состоялся первый полет человека в космос, – Паша потянулся за следующим леденцом, – чем всякие ожившие фотографии.

– А он вообще летал? – вот теперь Паша испугался по–настоящему.

– Если ты еще не забыл, что вообще стало с махновщиной?

– Тебе матом или куртуазно? – Лось глядел куда–то в сторону, а точнее, на дверь.

Паша одним глотком допил чай и быстро вышел. Вот так, значит, получается. Даже имени не останется. И даже строчки в учебнике не напишут. И сам виноват, сам. Конечно, можно сдаться кому–нибудь, но если расстреляют? А двадцать или даже меньше лет жизни в поганых бытовых условиях, шарахаться от каждого стука в дверь? А соседи тоже могут донести куда надо.

Навстречу шел полузнакомый махновец в черкеске. Татарчук, или как–то так. А он что возле хаты забыл? А если он слышал? Татарчук будто услышал, повернулся к ошалевшему прогрессору.

– У Ляховского твоя девка, иди с ним поговори. Паша уже ничего не понимал – какая девка? Почему моя? И если это моя знакомая, то что она делает у этого маньяка–любителя?

Маньяк–любитель забился в угол, скорчившись на табуретке. От дыма в хате резало глаза и забивало дух. А над Ляховским нависала дамочка монументальных форм, которая требовала от него беспрепятственного проезда в Крым, к родственникам, потому что ее дочери опасно находиться на театре военных действий. Подумаешь, какая цаца. И сама себя под монастырь подводит, не зря ее дочь заткнуть пытается. А дочка тоже чего–то говорит. Какой эсер? Ну был в здешних краях Николаев, по подпольной кличке, угораздило ж его, Гельминт. Так его отряд разгромлен. Так что, у мамаши с дочкой политическое несоответствие? С одной стороны, лишний боец– это хорошо, а с другой стороны – одна баба на сорок мужиков. Своего ординарца Ляховский не считал.

Черт. Накаркал. Легок на помине. И за ним этот саботажник тащится.

– О, мадемуазель Зеленцова! Какая приятная встреча, – Паша не верил такой удаче.

Мадам Зеленцова открыла рот и сразу же закрыла, будто голодная вуалехвостка в аквариуме двоюродного брата. Похоже, прогрессор в ее глазах был кем–то вроде таракана в праздничном бланманже. Зеленцова–младшая оценивающе взглянула на командира.

– То есть, отряд Николаева разбит. Жаль. Земля им пухом.

Мадам Зеленцову передернуло.

Паша лежал и вспоминал вчерашний день. Вспоминалось только то, что кто–то принес самогон. И помянули всех скопом – и эсера–зубодера, и Гвоздева, и Демченко, и тех, кто станцию брал. А еще прогрессор понял, что возле него кто–то лежит, даже на нем. Правую руку отдавил. При осторожном повороте головы обнаружилось, что это не кто–то, а вовсе даже Зеленцова–младшая. В костюме Евы, так сказать. Вот это вляпался. В дверь требовательно постучали.

Паша натянул штаны, запоздало вспомнил, что презервативов под рукой не было и поплелся открывать. Опаньки. Расклад – хуже не придумаешь: оскорбленная мать, какой–то незнакомый тип в вышиванке, и трепло на все село, Опанас Батькович. Ишь как шею вытягивает. Хотя у Зеленцовой есть на что посмотреть и есть что пощупать, хе–хе–хе. До прогрессора медленно дошло, что у него что–то спрашивают. Ой, а ведь это не весело, а весілля, свадьба, то есть. Кого с кем? Люди, имейте совесть. Дайте хоть протрезветь.

И только через десять минут, когда прогрессор окончательно привел мозги в порядок и выхлебал приличное количество рассола, до него дошло. Во–первых, он даже не знает, как зовут Зеленцову. Во–вторых, все его имущество состоит из одной пиджачной пары, довольно–таки грязной, причем пиджак не соответствует брюкам, ботинок, добытых мародерским образом, нагана с горстью патронов, и тупой кобылы Зорьки гнедой масти. А в третьих, и это было самым страшным фактором, можно было выйти собственным же прапрадедушкой. Вот только временных неразрешимых парадоксов и не хватало для полного счастья. А если белые победят? Тогда что, записочки писать, в женскую тюрьму? И это если посадят, а не к стенке поставят…

Зеленцова оделась и скрылась. Зато на табуретке, чинно сложив пухлые руки на коленях, сидела Зеленцова–старшая. Паше при взгляде на нее захотелось стать генералом Корниловым. Корнилова едят черви, ему хорошо, от него уже никто ничего не хочет.

– Молодой человек, как это понимать?

Паша уставился на свои ботинки. Он ведь ответил утренним гостям. Идиот. Сказал – «завтра». Все. Приплыли.

– Я

– Моя дочь выйдет замуж за горького пьяницу, который даже не удосужился выучиться грамоте.

– Я грамотный, – пробормотал Паша.

– Это еще хуже. Мой зять – вшивый идеолог тупого мужичья, анархист, который не держал в руках ничего тяжелее ложки. Разночинец, который не ел ничего слаще морковки.

Прогрессор промолчал, потому что не хотелось посылать несчастную женщину. Она и так одними иллюзиями живет.

– Я не позволю, чтобы с моей дочерью развлекалась вся эта банда!

– Не понял? – так и инфаркт получить можно. Палий, собственной персоной, наглый, как котяра с помойки. Его мама стучать в дверь не учила?

Мадам Зеленцова поджала губы, став похожей на зеркального карпа.

– Не видел Клима? Увидишь, то мне скажи. Падла выученная.

Паша понятия не имел, кто такой Клим, но уже ему сочувствовал. Палий, не обращая внимания на мадам Зеленцову, продолжал клясть этого Клима по всей его родословной.

– А что он сделал?

– Моя корова чего–то обожралась и раздулась. Эта гнида каже – надо рубец прокалывать. Ну и проколол.

– И что?

– Корова сдохла. Как у людей кровь горлом идет – насмотрелся еще в войну, но шоб такое с коровой было? Сволота, – Палий шваркнул дверью об косяк. Похоже, коновалу надо было писать завещание. И быстро.

– А вы бы хотели такого зятя? – невинно поинтересовался прогрессор.

Мадам Зеленцова захлопала глазами.

– Анархистов в моем доме не будет.

– А вы что, надеетесь на Деникина? В случае его победы и я, и ваша дочь будем висеть рядышком.

– Я не даю разрешения на брак своей дочери.

– А вы ее спрашивали? – может, все обойдется. Правда, хлопцы не поймут. Уже свинью режут, верещит, бедолага.

Мадам Зеленцова утратила дар речи где–то секунд на десять.

А вот и объект спора, как по заказу. Явилась, не запылилась