Чтение онлайн

— Никогда не слышал о таком. Почему он желает разговаривать именно со мной?

— Потому что он тебя знает. Вернее, твое имя. И знает все о тебе, — сказал Густав. — Он согласен говорить только с тобой и больше ни с кем. В том числе и с полицией. С полицией и подавно. Разумеется, хочет, чтобы ему заплатили. И мы заплатим. Возьмешь с собой солидную сумму. Сам решишь, сколько стоит его информация.

— Минуточку, — прервал я его, — я перестаю что-либо понимать. Откуда этот тип знает…

— Его зовут Молитор. Фред Молитор. Вот здесь записаны его фамилия, адрес и номер телефона. Александерштрассе. Это в западной части города, недалеко от Лоршерштрассе.

— Откуда этот Молитор знает меня?

— Через Зееберга.

— Чуднее не придумаешь.

— А на самом деле совсем просто. Когда началась эта заваруха в Каннах и появились первые сообщения в газетах, — так сказал мне этот Молитор по телефону, — он позвонил Зеебергу в Канны и спросил, что ему делать.

— С чем?

— С тем, что он теперь хочет продать. Я и сам этого не знаю. Зееберг в курсе, ему он сказал это по телефону. И Зееберг велел ему рассказать это все тебе, дескать, ты — самый подходящий человек. Потому что расследуешь это дело.

— Но ты-то чего ждешь от этой поездки? Все это звучит невероятно! Слишком невероятно!

— Нет ничего слишком невероятного, когда речь идет об очень больших деньгах. В таких случаях обычно самое невероятное и объясняет все, — изрек Бранденбург.

— И ты считаешь, что этот Молитор тут же все нам объяснит?

— Ну, вероятно, не все, — согласился Бранденбург.

— Тогда что же?

— Что Хельман был подлец из подлецов и что он все-таки пошел на самоубийство, когда оказался в безвыходном положении, — заключил Густав Бранденбург.

— Алло, да?

— Анжела, это я, Роберт.

— Это чудо! Так не бывает!

— Что чудо?

— Я уже час сижу перед телефоном, напряженно смотрю на него и заклинаю его. Я сто раз повторила: Роберт должен позвонить, он должен позвонить, сейчас он позвонит, ну, пожалуйста, пожалуйста, я хочу услышать его голос. Я должна услышать его голос. Я не могу ждать до вечера. Я должна знать, что случилось. Что случилось, Роберт?

Я звонил из кабинки телефона-автомата на почте дюссельдорфского аэропорта. Я сказал Анжеле, что вынужден лететь во Франкфурт и что вечером встречусь со своим адвокатом.

— И потом ты сразу позвонишь мне, хорошо?

— Конечно.

— А когда ты ко мне вернешься?

— Этого я пока не знаю.

— О, Боже!

— Может быть, вечером уже буду знать.

— А если нет? Если это продлится дольше?

— Значит, мне придется остаться здесь на какое-то время. Это моя работа, Анжела.

— Я знаю. Я знаю, Роберт. Только, видишь ли…

В трубке раздался какой-то грохот, который все усиливался.

— Что ты сказала? Что ты сказала? Я ничего не слышал! — завопил я.

— Подожди, пока грохот утихнет.

В кабинку донесся голос из динамика:

— Внимание! Пассажиров рейса № 645 Дюссельдорф — Франкфурт просят пройти на посадку в автобус через выход четырнадцать. — Потом то же самое объявили по-французски.

Грохот исчез.

— Теперь я опять тебя хорошо слышу.

— Роберт, ты добился, чего хотел. — Голос Анжелы то снижался до шепота, то затихал совсем. — Ты добился… Я… Я тоже тебя люблю. О, Боже, мне кажется, я не могу больше жить без тебя. Нет, не кажется, я это знаю! Я это знаю! А ты так ужасно далеко от меня.

— Но мы все равно вместе.

— Да, Роберт, да!

— Я тоже не могу без тебя… — Опять раздался грохот. Я стал ждать. Голос из динамика повторил призыв к пассажирам рейса № 645 на Франкфурт пройти на посадку. Грохот утих через какое-то время, которое показалось мне первой секундой вечности. — Я тоже больше не могу жить без тебя.

— Нынче ночью я не могла заснуть ни на минуту. То, что мы делаем, безумие.

— Какое сладостное безумие.

— Нет, Роберт, это грех. Не думай, что все как-то само собой обойдется. То, что мы делаем, это запретный путь.

— Кто его запретил?

— Он запретен, потому что мы причиняем боль другому человеку. И запрет этот — от Бога. И то…

— А мне все равно, что Бог…

— Дай мне договорить! И то, что я хочу сказать, ужасно.

— Что же ты хочешь сказать?

— Что и мне все равно! Совершенно все равно! Видишь, как сильно я тебя люблю, несмотря на то зло, что мы творим? Несмотря на все? Как сильно я тебя люблю, тебя, кого я еще по-настоящему и не знаю?

— Я…

— Ты позвонишь после разговора с адвокатом, да? Я буду ждать. Даже если это будет в пять утра. Ты позвонишь, да?

— Да, — сказал я.

В трубке опять загрохотало. Я опять не мог разобрать ее слов. Динамик в третий раз пригласил пассажиров, вылетающих во Франкфурт. А грохот не кончался. Не было никакого смысла еще ждать. Я положил трубку на рычаг и направился к окошку почтового отделения, чтобы заплатить за разговор. Потом бросился — да, именно бросился со всех ног, — вдруг оказалось, что я еще могу бегать — к цветочному магазину. Там я дал молоденькой продавщице точный адрес Анжелы.

— На двести марок роз «Соня», — сказал я. — Позвоните в Канны. Я прошу цветочную лавку «Флореаль» на площади Гамбетты. Вы найдете ее телефон в вашем справочнике.

— Разумеется, сударь. Приложите какую-то записку?

— Двести марок.

И что еще?

— Да, конечно, записку. Я сейчас напишу. — Я быстро набросал несколько слов и расплатился. К двумстам маркам добавилась плата за телефонный звонок в Канны.

И вот я понесся со своей дорожной сумкой по бесконечному коридору аэропорта. Стопа начала побаливать. Но я несся и несся вперед. У выхода № 14 меня уже ждал стюард.

— Вы во Франкфурт?

— Да.

— Автобус уже отъехал. Но вас подбросят к трапу на «фольксвагене».

— Спасибо. — Сине-желтый «фольксваген» «Люфтганзы» с работающим двигателем стоял на поле у самой двери. Едва я успел плюхнуться на сиденье, как водитель рванул с места. Дверца захлопнулась.

— Важные господа не имеют обыкновения поторапливаться, — злобно обронил водитель, совсем еще юнец с мрачным лицом, усеянным прыщами.

Я подумал, что он только потому так зол, что у него прыщей полно. Нога болела уже по-настоящему. А сердце колотилось с такой силой, что казалось, оно уже готово выскочить из гортани.