Чтение онлайн

Борян смотрит на меня, на флешку, потом снова на меня. Видно, что он от этой ситуевины не в восторге, и что флешка жжет ему руки. Он уже соображает, что я во что-то вляпался, во что-то серьезное, если мне надо срочно уносить ноги из страны. И что если он примет мои условия — вывозом тоже придется заниматься ему: инициатива как всегда поимела своего инициатора. А я — хрен знает, в какую кучу говна вступил и чем это грозит. Хрен знает, кому дорогу перешел — но понятно одно: это кране опасно. Люди тут — отмороженные на всю голову. И если что, если я даже не вру — один хрен. Выцепят, вывезут в пустыню, будут пытать. Потом — пулю в башку и бросят. А подыхать — по любасу неохота, что за правое дело, что — не очень.

— Ты где влип? — наконец спрашивает Борян, и тут ему приходит в голову мысль, что я без тачки, а это совсем нехорошо — ты что, в розыске?!

— Пока нет. Но скоро буду — заверяю его я

— Что произошло? Ты понимаешь, меня спросят об этом.

— Да, б… На границе цель работали, началась перестрелка. Не по-детски пострелялись, трупов выше крыши. Бедуины, из серьезного рода-племени, конкретные. Эти твари накатали на меня заяву. Рафикат, с. а, решил выслужиться перед племенами, устроить показательную порку — и дал делу ход. Точнее, еще не дал, но мне стуканули, что даст, это уже решено. Он приезжал к нам, базарил с нашими старшими, те решили меня слить, как какашку в сортире. Сами, б… с моей реки жрали, а теперь сдать решили. У, с…и!

Тем, что жил в России в девяностые — это понятно, и до душевной боли знакомо.

— … но дело не в этом… если бы только в этом — хрен с ним, откупился бы. В крайнем случае — купил бы билет на самолет — и ищи ветра в поле. Устроиться найду где — руки есть, ноги есть, башка варит. Хуже другое — эти твари мне кровную месть объявили. А ты знаешь — отморозки эти не шутят, где угодно достанут. Поэтому — мне ксива новая нужна, конкретно чистая. И вид на жительство — там где не достанут. Даже не обязательно в Израиле. Если я буду… омрачать своим присутствием — не вопрос, я в Панаму, скажем, уведу. Но по израильскому паспорту, чистому и с баблом. Это — не обсуждается. Если нет — пролетай мимо, найду другого. Попробуешь кинуть — кончу, ясно?!

Перебарщиваю? Нет, не перебарщиваю — в самый раз. То самое — сочетание глубокой неуверенности в себе, неспокойствия, вызова, надрыва. Типично советско-пацанское поведение, которое я терпеть ненавижу. Поведение человека, который все делает не для себя — а для других, с вызовом. Голодное детство по подвалам и пропахшим потом качалкам — оборачивается дикими загулами в ресторанах, куда ходят не как нормальные люди — поесть, а себя показать. Нищета родителей — оборачивается шестисотыми Мерседесами с позолоченными дисками, которые покупают не для того, чтобы ездить — а для того, чтобы остальные видели — я могу! Вот я какой! Нормальный разговор — превращается в базар, где каждый пытается «поставить себя» вместо того, чтобы спокойно искать общие интересы. Вместо уважения к другим людям — хамский вызов. Вместо переговоров… вы слышали когда-нибудь разговор двух постсоветских бизнеров на отдыхе? Обсуждаются какие-то дикие, совершенно нереальные прожекты, и весь этот треп — не для того, чтобы что-то реально сделать — а чтобы показать свою крутость. На «слабо» у такого идиота довольно просто выманить значительную сумму денег — он вложит их в конкретную фикцию просто для того, чтобы не терять уважение к себе самому.

И все это — для того, чтобы скрыть: что ты такой же Вася, Петя, Боря, пацан из нищего двора советской пятиэтажной хрущобы, плохо учившийся в школе, и до сих пор ничего из себя не представляющий. Всё развитие, должное для того, чтобы тебя уважали, заменяется на «ндрав у меня такой! А ты уважать должен!». Я давно переступил через это. Борек — скорее всего, нет.

Теперь Борек немного приходит в себя — и перехватывает нить разговора, которую я ему в общем то и отдал. Молоток, брат…

— Ну, ты знаешь, такие дела с кондачка не решаются. Десять лямов…

— Десять лямов. Поверь, это стоит того. Твоих — два.

Глаз моментально загорается.

— Пять!

Как же ты предсказуем, Борек. Ну нельзя же так.

— Беспределишь.

— Нормально. Договариваться — мне.

— Три. Больше не дам. Лимон наличмой, остальное — перевод на счет, который укажу, ясно? И без кидка.

— Тогда из ляма, половина — мои.

Вот же свинтус… Это, кстати еще одна проблема «советских пацанов», к которым я слава Богу себя не отношу. Их вечная готовность кинуть. Кого угодно. Когда угодно. Как угодно. Любого друга. Любого человека, которому ты по гроб жизни должен. Вот этот вот свиненыш — выехал из ненавистной быдлорашки в Землю Обетованную — но в глубине души он остался такой же мразью, которая не переделает ни эмиграция, ничего другое на свете. Израиль, или кто там его нанял, он предает так же обыденно, как и всегда — мгновенно, не испытывая никаких угрызений совести. Ни в одной стране, где я был — я не видел такой мерзости. У иракцев — такого и близко нет, ни капельки, несмотря на их пристрастие к взяткам, которые здесь называются «бакшиш». Когда ты нанимаешь человека — ты совершаешь некую сделку купли-продажи, нанимая его защищать свои интересы. И ожидаешь — что сделка будет выполнена и с той и с другой стороны. Но с такими как Борян, с вырвавшимися на свободу капиталистического Эльдорадо пацанами воспитания раннего постсоветского капитализма — такие сделки бессмысленны. Их нельзя нанять. С ними нельзя иметь никаких дел. У них нет верности — ни на грамм. Они всегда будут защищать свои, и только свои интересы, воспринимая те деньги, которые ты им платишь как жалование или как гонорар — как нечто само собой разумеющееся, что ты им «по жизни должен». Это видимо, наследие рэкета. А вдобавок — они еще заработают на тебе — сколько сумеют, предавая и кидая тебя, продавая базы данных конкуренту, шпионя, сливая клиентов, беря откаты. Они не испытывают никакого раскаяния, даже когда ты их ловишь за руку — только злобу на тебя, что ты их поймал, готовность вцепиться в руку кормившую, и рвать зубами за свои интересы. Они моментально вступят в союз против тебя с самым твоим злейшим врагом — мстить. То, что они по любым понятиям неправы — их ни на секунду не остановит. Каждый из них — катится колесом по жизни, оскверняя все на своем пути.

Жить так нельзя. Нельзя жить в стране, в которой накопилась критическая масса таких вот уродов. Нельзя заниматься делами там, где большинство — вот такие. Просто не получится — завалится любое дело. В Израиле — таких полно, и местные их уже прохавали, с израильскими бизнесменами русского происхождения местные чаще всего принципиально не имеют дел. Тоже самое и в других местах, где русских много. Они — виноваты во многом из того плохого, что с нами происходит. Из-за них — с нами не имеют дела, в нашу страну не вкладывают деньги, нам не открывают нормально банковские счета, нас не пускают на некоторые курорты. Наше правительство — принимает немало действительно нормальных законов, нормальных по самым строгим меркам — но ничего не работает именно потому, что происходит такой вот беспредел. И Борян — типичный представитель постсоветских пацанов эпохи раннего капитализма, готовых отхватить столько, сколько сможет — стоит только зазеваться. Он мразь в самом прямом понимании этого слова. И потому, Борян, я не испытываю ни грамма раскаяния, когда заряжаю тебе самую большую залепуху, какую ты когда-либо видел. Я знаю, что скорее всего — в живых в этой терке ты не останешься. Может быть, я сам тебя грохну, если представится такая возможность. И не пойду в церковь отмаливать грехи. Убивать таких — чище воздух будет.

Но пока — я широко улыбаюсь.

— По рукам. Три из десяти — и нал пятьдесят на пятьдесят.

Протягиваю руку. Борян жмет ее. Теперь мы партнеры — в важном деле выбивания денег из Бориных работодателей. И он ляжет костьми, доказывая, что база данных ценная, даже если внутри — полное фуфло. Потому что ему нужен свой кусок в этом деле — три лимона, из них поллимона наличмой. Вот так и вербуются сейчас люди.

— Когда?

— Я передам сейчас же…

— Я спросил — когда?

— Пара дней. Надо прокачать ситуевину, так просто такие деньги никто не отмаслает. Слишком велика сумма.

— Так поделить там с кем. Неужели нельзя?

— Не. Так не делается. Подкатиться, конечно, можно попробовать.

— Так попробуй. Возьми в долю…

— В твою. Или в мою? — моментально реагирует Борян

Вот что за свинство в людях?! Хотя и я — вряд ли лучше.

— Вот что ты за свинья… а. Раньше ведь вроде не был таким.

Борян улыбается и улыбается нехорошо.

— Я свинья? Ели я свинья, допустим, то кто тогда ты? Я ведь про тебя знаю много чего, дружище. Ты хоть помнишь, сколько людей ты убил? Я — да, кидал, было дело. А ты убивал. Разные вещи, не находишь…

Я смотрю в сторону, чтобы не выдать себя.

— Проехали…

— Так что?

— Если что — отзвони. Думаю, пятьдесят на пятьдесят, фифти-фифти. Если верняк… посмотрим, в общем…

— Окей. Тебе есть где спрятаться?

— Найду. У меня телефон будет включен каждый день в двенадцать и двадцать четыре, тот, с которого я тебе звонил. Имей это в виду.

— Хорошо. Удачи…

Я толкаю дверь.

— И тебе…

Несмотря на серьезные сокращения и секвестр бюджета ЦРУ — станцию в Багдаде если это и задело, то несильно. Америка уходила в основном из Европы, из Восточной Европы… закрыли станцию в Словакии, станция в Польше теперь работала по всем трем прибалтийским республикам, станция в Норвегии теперь работала по Дании и Финляндии, станция в Испании — по Португалии, на Балканах осталось только две станции — в Сараево и Белграде, причем они работали не только по всем бывшим республикам СФРЮ, но и по Албании, вдвое был сокращен персонал станций в Берлине и Париже, а станция в Лондоне — сокращена до представителя при МИ-6 с небольшим аппаратом. Америка уходила из Европы… в прошлом году последний американский солдат покинул землю Германии, была передана ВВС Германии база Рамштайн, которую тут же законсервировали на три четверти по причине нехватки бюджетных средств. Пятьдесят лет великого противостояния бесследно и бесславно завершились, демократизация — оказалась пшиком, огромная работа, проведенная в девяностые по бывшей Югославии — дала близкий к нулю результат. Хотя… почему к нулю — теперь в Европе, впервые со времен Османской империи появились чисто мусульманские анклавы: Босния и Герцеговина, Косово, там торговали наркотиками, людьми, передерживали и переправляли на Восток похищенных в Европе женщин и детей — в бордели и на органы, там укрывали бандитов со всей Европы, там же — работала сеть вербовки на Джихад, ваххабитские лагеря подготовки и опорные центры Аль-Каиды и Ихван и муслимун, Братьев-Мусульман в Европе. Учитывая, что соседство с агрессивными исламистами вовсе не способствует ни политической, ни общественной стабильности, требует повышенных расходов на безопасности — наверное, результат работы все же был Америка подкопалась под своего геополитического соперника и создала ему проблемы.

Немало сотрудников ЦРУ — после сокращения станций подали заявления об уходе: правильно, никому не охота после улиц Парижа оказаться в какой-нибудь африканской дыре, где воду надо набирать ведром в грязной, сраной реке, или в таком месте как ливийская Мисрата, где на базаре открыто торгуют похищенными и рабами. На место оставшихся — брали непрофессионалов, в основном бывших солдат спецназа, озверевших за время долгой войны и готовых на все. Но станцию в Багдаде сокращения не коснулись — если не считать сокращений от взрывов тринадцатого, пятнадцатого, шестнадцатого годов, похищения и убийства пятерых оперативников в тринадцатом и прочих мелких неурядиц. И система — работала как часы, обладая поистине огромными возможностями. После 9/11 американцы переняли израильскую методику обеспечения безопасности — они начали охотиться за отдельными людьми. И за почти двадцать лет — сильно поднаторели в этом.