Чтение онлайн

Кроме того, этот критик сказал, что не может себе представить, чтобы в Византии православный проповедник пошел с проповедью в театр, что никогда доселе церковь не использовала светские сборища для своей проповеди. Более того, он полагает, что вообще в церковной истории никогда не было специальной молодежной политики, подстраивания под вкусы молодежи. И, наконец, он полагает, что молодого священника проповедь на рок-концерте может увлечь и он станет ходить по рок-тусовкам вместо служения Литургии…..

По первому вопросу я могу заметить, что подобный риск есть в любой проповеди и в любом церковном действии, обращенном к малоцерковным и нецерковным людям. Разве не та же опасность подстерегает тех, кто крестит людей без предварительного многомесячного оглашения? Разве не точно так рискует священник, венчающих или отпевающий незнакомых ему людей? А священник, пришедший на «презентацию» очередной фирмы или банка разве не способен породить у своих слушателей сотрапезников и «спонсоров» ту же самую иллюзию их духовного благополучия? Но вот как раз на том рок-концерте такой риск был минимален. По той простой причине, что песни Шевчука — это и в самом деле болевые уколы в совесть. Они как раз свой обнаженной болью и срывают маску благополучия и комфорта, понуждают душу к мысли и покаянному раздумью, а последнее — при определенной подсказке — легко может перерасти в покаянную молитву.

То же самое касается и гипотетического риска для священника. Мне, по правде сказать, неизвестны священники, которые ходили бы на рок-концерты вместо Литургии. А вот число священников, забросивших служение ради бизнеса, исчисляется десятками. Начиналось с необходимого и доброго дела: с поиска благотворителей. Затем новые знакомые предлагали через счета храма провести какую-нибудь операцию, постепенно священник сам овладевал всеми бизнес-приемами и… снимал с себя сан. Так что знакомство с бизнесменами по меньшей мере не менее опасно, нежели знакомство с рокерами. Но что-то не слышно предостережений: «Братья священники, остерегитесь общаться с предпринимателями, иначе вам станет неинтересно служить Литургию!».

Была ли в истории Церкви проповедь в местах «развлекательных»? — Апостол Павел проповедовал в афинском Ареопаге на собрании языческих философов, а отнюдь не церковных старост. А в Византии «театром» называлось место дискуссий интеллектуалов. Спектакли, представляемые в таком театре — это были заранее подготовленные высокориторические речи или диспуты [369] . И эти речи касались и богословских тем.

А что в истории Церкви не было особой молодежной политики — так, может, об этом плакать надо, а не гордиться?..

Что касается «привыкания к рок-музыке» и хождения на концерты вместо Всенощной — это довольно гипотетическая ситуация. Для большинства посетителей рок-концертов «Всенощное бдение» — это вообще совершенно неизвестная им реальность.

Конечно, если семинарист вместо службы пойдет на рок-концерт — это плохо. Но если студент пошел на рок-концерт вместо дискотеки — то это, пожалуй, лучше. Прикосновение к одной и той же ступеньке для одного человека будет нисхождением, а для другого — подъемом. Увы, в современной церковнйо педагогике отчего — то считается, что все мы уже в идеальном состоянии и потому всё мерится отстоянием от исихастсткого идеала (а потому и осуждается).

В общем — классическая полемика оптимиста и пессимиста насчет наполнения ведра. Для пессимиста оно полупустое. Для оптимиста оно же наполовину полное. Дорогу между храмом и свинарником можно измерять расстоянием от храма (и тогда это будет повод к постоянным досадам и сожалениям) А можно измерять его отстоянием от свинарника (и тогда каждый шаг будет поводом к радости). Важно заметить вектор движения и тогда уже поддерживать одно и препятствовать другому. Я был рад увидеть на концерте ДДТ своих студентов из МГУ, но испытал более сложное чувство, увидев там же моих молодых прихожан, и был бы однозначно огорчен, если бы увидел там семинаристов…

И в этой дискуссии, как и во многих других, проявило себя «заветное начало греков: частичку уступи, все поползет и расползется. Хоть оно и правда — отчасти, но нельзя же оставаться всему как есть неизменно. Подле неизменяемого есть и изменяемое. Вот эту сторонку как бы они угадали как следует» [370] .

Кроме того аргумент «концерт опасен тем, что на него могут пойти вместо Всенощной» слишком силён. Им можно убить любое церковное дело. Ведь априори ясно, что для православного человека важнее всего молитва. И тогда можно сказать: «Не смей читать богословские книги, потому что ты можешь их читать вместо Всенощного бдения». «Не смей помогать в реставрации храма, потому что в это время ты мог бы в уединении читать псалтырь!». «Не смей… ну, в общем — ничего не смей, потому что любое дело отвлекает от молитвы…».

Вообще же все услышанные мною контр-доводы мне показались мелкими. По сравнению с тем, чему я был свидетелем. А я видел, как менялись души ребят, их жизни.

В Челябинске 18-летний рокер после призыва Кинчева придти на мою лекцию весь день ходил за мной как приклеенный. При расставании он сказал: «За этот день Вы перевернули все мое сознание!.. это самый счастливый день моей жизни». Он действительно выглядел счастливо-ошарашенным. Даже ради одного такого мальчишки можно пожертвовать толикой внутрицерковных «неприятностей» и сплетен.

Как тут не вспомнить слово честертоновского отца Брауна: «Если вы не понимаете, что я готов сровнять с землей все готические своды в мире, чтобы сохранить покой даже одной человеческой душе, то вы знаете о моей религии еще меньше, чем вам кажется» [371] . А здесь и разрушать-то и менять ничего не надо — надо просто не-зло посмотреть на наших детей и их увлечения…

А ведь такой мальчишка не один. «После концерта нас нашли несколько молодых людей, креститься хотят. Пришлось открывать для них катехизаторские крусы: очень грамотные ребята оказались. Сейчас готовим их к крещению», — рассказывает о. Артемий Скрипкин, организатор концерта «Рок к Небу» [372] .

А еще в Воронеже у меня был примечательный разговор с одним монастырским послушником. Он подошел ко мне и решительно произнес: «А в нашем монастыре братия не одобряет Ваши заигрывания с рокерами!». Я ответил, что в принципе для меня это не неожиданно и все же попросил уточнить — что именно осуждают его знакомые монахи. — «Ну Вы же понимаете, что рок-музыка — это сатанизм!». Хорошо, говорю, но где же сатанизм в песнях Кинчева? Ведь его стихи ничем не могут оскорбить слух православного человека! — «Да, стихи у него хорошие, но музыка-то все равно сатанинская!». Но что же именно в ней такого сатанинского? — «Там жесткие, агрессивные ритмы, барабаны…». — А Вы считаете, что ритмы и барабаны несовместимы с православием в принципе? — «Да». — Но тогда скажите, под какую музыку шли в бой полки Суворова? Неужели под распев «Во поле березонька стояла?». Кинчев с своими жесткими ритмами делает то, что вряд ли способен сделать ваш монастырь со своими знаменными распевами: он воспитывает воинов для Святой Руси. И армейская музыка всегда была жестко-ритмичной.

Эта мимолетная дискуссия для меня еще раз обнажила серьезнейшую проблему нашей церковной педагогики: уж слишком женское у нее лицо. Когда я переходил на работу в Свято-Тихоновский Богословский институт, то спросил тамошнего проректора: «Большинство ваших учащихся — девушки. Как устроен семинарист, я знаю, а вот что такое девушка, изучающая богословие?» И в ответ услышал: «Видите ли, отец Андрей, лексикон Эллочки-Людоедки состоял из 12 слов. А наши студентки обходятся четырьмя: искушение, смирение, послушание, благословение». На этом лексиконе мужчину не воспитать.