Чтение онлайн

Механицизм, лежавший в основе первой научной парадигмы, был тем симпатичен христианскому стилю мысли, что он объяснял природные процессы без сомнительных апелляций к желаниям тех или иных духов.

Механицизм дал возможность уйти от аристотелевской объяснялки «природа не теприт пустоты». Ведь если природа что-то «терпит», а чего-то «не терпит», то, значит у нее есть душа. Но это как раз базовый тезис язычества и оккультизма.

Как разнились между собой архаичное и новевропейское, научное понимание одних и тех же феноменов, можно пояснить на примере школьных «сообщающихся сосудов». Почему в сообщающихся сосудах вода переливается из более полного в более пустой? Аристотелевское объяснение (природа боится пустоты) в восприятии Бойля слишком антропоморфно. В самой материи, возражает Бойль, нет ни разумности, ни источника движения. Если природа боится пустоты — значит у нее есть душа, значит человек неотличим от природы. Но если человек неотличим от мира, то почему же лишь он на Суде отвечает за себя? Тут одно из двух — или вода должна нести не меньшую, чем человек, ответственность за свои поступки, страхи и предпочтения. Или человек должен быть таким же безответственным, как вода. Последнее означает, что нет воздаяния, а, значит, нет осования и для нравственности. Поскольку же Бойль убежден в необходимости нравственной ответственности человека — он ищет нетелеологических и неантропоморфных, то есть неаристотелевских объяснений поведению воды. Вывод: вода поднимается не из-за боязни пустоты, а из-за разности давлений. Эту цепочку аргументов Бойля можно выразить кратко в силлогизме: вода в запаянной трубке поднимается из-за разности давления, а не из-за боязни пустоты, следовательно, еретики не могут утверждать, что душа смертна [68] .

Как на самом деле происходило взаимодействие религии и науки при зарождении последней, можно изучить по книгам:

• Ольшки Л. История научной литературы на новых языках. Т.3. М. — Л. 1933.

• Гурев Г. А. Коперниканская ересь в прошлом и настоящем. М., 1933.

• Выгодский М. Я. Галилей и инквизиция. М. — Л. 1934.

• Рожицын В. С. Джордано Бруно и инквизиция М., 1955

• Вопросы истории религии и атеизма. Сборник статей. Вып. 1. М., 1950.

• Гайденко П. П. Эволюция понятия науки. Т. 1 М., 1980. Т.2 М., 1987

• Гайденко П. П. История новооевропейской философии в ее связи с наукой. М., 2000

• Яки С. Спаситель науки. М. 1992.

• Яки С. Бог и космологи. М.1993.

• Косарева Л.М. Коперниканская революция: социокультурные истоки. М. ИНИОН.1991.

• Косарева Л. М. Генезис научной картины мира. М., ИНИОН, 1985.

• Косарева Л.М. Социокультурный генезис науки Нового времени. Философский аспект проблемы. М., 1989.

• Современные зарубежные исследования по философии и генезису науки (позднее средневековье и возрождение) М.ИНИОН.1980.

• Социокультурные факторы развития науки (по материалам историко-научных исследований). Сборник обзоров. М., ИНИОН, 1987

• Кирсанов В. С. Научная революция XVII века. М., 1987.

• Кимелев Ю. А. Полякова Н. Л. Наука и религия: историко-культурный очерк. М. 1988,

• Йейтс Ф. А. Джордано Бруно и герметическая традиция. М., 2000.

• Философско-религиозные истоки науки. М., 1997

• Фантоли А. Галилей. В защиту учения Коперника и достоинства Святой Церкви. М., 1999

• Лернер Л. Госселин Э. Галилей и призрак Джордано Бруно // В мире науки. 1987, № 1, сс. 80–88.

• Шрейдер Ю. А. Галилео Галилей и Римско-Католическая Церковь // Вестник истории естествознания и техники. 1993, № 1.

Итак, церковный тезис о том, что христианство и наука не враждебны друг другу — это не просто «противоатеистическая контрпропаганда». Христианство создало предпосылки для рождения научной картины мира — а потому оно не может быть враждебным по отношению к науке. Как говорил св. Филарет Московский — «Вера Христова не во вражде с истинным знанием, потому что не в союзе с невежеством» [69] .

Да, люди впервые переступают церковный порог, как правило, по соображениям вполне суеверным. Они ждут «чуда» и по большей части им совершенно все равно — из какого источника требуемое ими «чудо» поступит. Но Церкви-то не все равно — «какую веру верует» человек. И потому, разочаровывая поклонников «неведомой магической энергии», Церковь требует расти от суеверия к осознанной вере, требует труда мысли и отчетливости, требует, чтобы человек совершил труд рефлексии над содержанием своей веры.

Никогда Православие не воспевало «слепую веру».

Во-первых, потому, что «слепая вера», не знающая ни своего предмета, ни своих оснований, не заметит и границы между христианством и язычеством, между православием и ересью.

Во-вторых, потому, что «слепым» может быть только неверие. Опыт неверия может рождаться из опыта слепоты. Неведение естественно следует за невидением.

В-третьих, потому, что та вера, которая считается нормативной в церковной традиции, как раз должна быть зрячей. «Блаженны чистые сердцем, ибо они Бога узрят» (Мф. 5,8). Со времен св. Кирилла Иерусалимского (IV в.) в православии различаются «вера догматическая» и «вера созерцательная» («Есть два вида веры: один — вера догматическая, соглашение души на что-либо… Другой же вид веры есть дарование благодати. Эта вера… созерцает Бога» [70] ).

Итак, богословие созерцательное, мистическое не является слепым потому, что оно-то как раз видит.

Богословие же догматическое также не слепотствует потому, что оно думает. Теология есть модус присутствия логики в иррациональном мире религии.

В конце XX века было осознано то, с чем так яростно не соглашался век «Просвещения»: естественнонаучная модель рациональности не есть единственная форма рациональности. Знание может быть не математическим и не физическим. Оно может быть гуманитарным. Рациональность же определяется тем, как человек обрабатывает ту или иную информацию, поступающую к нему, а не тем, из какого именно источника (научной лаборатории, инстроспекции, библиотеки, храмовой проповеди или из уличного разговора) поступает эта информация (анализ уличных разговоров и базарных пересудов может быть вполне научным — это будет отрасль науки по имени «социология»).

Оказалось, что миф более рационален, чем казалось прежде. А наука более мифологична, нежели думал о ней XIX век. Православие прилагает рациональные процедуры к анализу своих преданий. А светская наука, как оказалось, не может жить без догм. Доказательство Куртом Гёделем в 1931 г. знаменитых теорем «о неполноте формальных систем» и «о невозможности доказательства непротиворечивости формальной системы средствами самой системы» показало, что интеллектуальные процедуры всюду работают одинаково: любая теория зиждется на некоем наборе догм (которые в светской науке стыдливо именуются аксиомами).

Аксиома христианства — это доверие к опыту Присутствия. Аксиома атеизма — доверие к опыту пустоты. В принципе, рационально можно прокладывать логические цепочки и от одной аксиомы, и от другой. Другое дело, что эти логические цепочки приводят к расширению изначального опыта. Путь религии идет от опыта Присутствия предмета веры к опыту Преображения в предмет веры. Путь атеизма ведет от опыта пустоты к опыту тошноты (см. «Тошноту» Сартра) и к самоубийству (см. «Бесы» Достоевского).

Законы рациональности едины — и для верующих людей, и для неверующих. Различие лишь в том, что предпочитается в качестве «момента истины», в качестве точки доверия и опоры. Откуда идти и к чему — вот где наши различия. А техника интеллектуальной «ходьбы» одинакова у математиков и богословов.

Осознание вышесказанного помогло перейти от конфликта к сосуществованию. В науке и культуре как в коммунальной квартире: чтобы не было конфликтов, каждый должен четко знать свои права и обязанности, пределы своей жизненной территории. Помните, как у Булгакова: «люди-то они хорошие, вот только квартирный вопрос их испортил», — потому что в коммуналке было непонятно, кто ответственен за свет в туалете, ванной и т. д. А когда люди разъезжаются по разным блокам, значительная часть источников конфликта исчезает. Так вот, что касается отношений Церкви и Науки — конфликт растворяется по мере того, как каждый из нас осознает, где граница нашей компетенции.