Ойкумена
Шрифт:
Стук, глухой, чавкающий, но одновременно с твердыми нотками. Память сразу подсказала – в кино так переступали лошади. Не на ходу, а переминаясь с ноги на ногу… или с копыта на копыто. Треск дерева, как будто что-то ломали, довольно старательно. Плач, негромкий и однотонный, как будто голодный и побитый щенок. Больше всего походило на детское рыдание.
Вот теперь Елене стало по-настоящему страшно. Искренне, до самых потаенных уголков души. Потому что дети так не рыдают. Не бывает в ребячьем голосе настолько безнадежной, тоскливой обреченности. И от того, что девушка не видела происходящего, воспринимая лишь на звук, все казалось еще более жутким.
Хотя не только на звук. Тяжелый запах плыл по волнам легкого ветерка. Ложбина оказалась с подветренной стороны относительно вопящих и плачущих людей. Это было хорошо, потому что так было сложнее учуять укрывшуюся внутри девушку. И плохо, потому что запах был неприятный. Вроде и не противный, но … становилось от него нехорошо, очень нехорошо. Так пахнет кухня в жаркий день, когда собираются приготовить много мяса.
Откуда-то Елена поняла – это запах крови, пролитой изобильно и недавно.
«Тихо» - снова шепнуло подсознание голосом Деда.
«Лежи очень тихо»
Старик называл ее в детстве Мышкой. И словно маленькая мышь, Лена свернулась в подгнившей листве, жалея, что не может просто зарыться в землю, как настоящий полевой грызун.
А снаружи ударило, жестко, тяжко, будто колун врезался в колоду. После краткой паузы звякнуло, заскрипело, как будто ножом провели по большому точильному бруску. Стали слышны голоса. Близко, очень близко. Или не очень…
Елена только сейчас обратила внимание, насколько в округе тихо. Никакого шума, который обычно преследует человека везде, где бы он ни появился. Полная тишина, лишь ветерок изредка шуршит травинками. И от того каждый звук разносился далеко, скользя над серой землей.
– Far a bheil i? – требовательно спросил глубокий мужской голос.
Ответа девушка не расслышала, лишь тихое бормотание, перемежаемое заглушенными рыданиями. Словно кто-то быстро, торопливо отвечал, стараясь не сердить допрашивающего.
– Riadag, - сказал голос. Почти спокойно. Уверенно, но с легкой ноткой раздражения. Как будто человек ощутимо злился, но держал себя в руках.
– Riadag?! – повторил невидимый мужчина, громче и требовательнее.
Теперь ему отвечали на два голоса, другой мужчина и еще женщина, громче и надрывнее. А Лена не понимала ни слова. Так бывает, когда слушаешь запись песни на плохо знакомом языке – отдельные слоги и даже слова кажутся знакомыми, тем более, что фонетика была явно романо-германской. Но в понятную речь все никак не складывалось.
– Freagairt villain! – в разговор вступил новый участник. Этот тоже злился, но скрывать и сдерживать себя не собирался. Над серой травой разнеслись звуки ударов. Снова лязгнуло и жестко ударило, женщина зашлась в истерическом вое. Удивительно, но ей удалось при этом выдавить из себя достаточно длинную и почти внятную фразу:
– Chan eil fios agam, chan eil fhios air rud sam bith!
Допрашивающие помолчали.
– Tha i 'eil an so. Bha sinn ce`arr, - высказался еще один невидимка. Судя по тону, он поводил неприятный итог. Кажется даже с тяжелым вздохом.
– Far a bheil Riadag?
– произнес глубокий, сильный голос, но без особой надежды, просто исполняя условность. Это поняла Елена, поняли и те, к кому обратился мужчина. Закричали сразу на три или четыре голоса. Девушка скрутилась в клубок и зажала уши, обхватив голову. Помогло, она почти ничего не услышала. Только запах стал еще тяжелее. Еще насыщеннее. А в голове билось набатом слово, которое повторяли чаще всего.
«Riadag»
Отчего-то казалось, что в нем скрыт некий особенный смысл. Как будто смотришь через пластину льда – контуры предметов знакомы, но разглядеть их в точности не получается. Остается ждать, пока лед не истает, пластина не истончится.
Забытье накрыло Елену. Нечто среднее между обмороком и трансом. Пограничное состояние меж сном и явью, когда минуты бредут без счета.
Сколько она так пролежала, девушка сказать не могла. Даже если бы она накинула на руку ремешок часов перед походом, то все равно не подумала бы засекать время. Долго, одним словом. А может быть и нет, время любит обманывать, оно то мчится галопом, то плетется старой клячей. В общем девушке показалось, что она лежит, свернувшись клубком, много часов. И солнце, вроде бы, в самом деле, довольно далеко прокатилось по серому небу.
Прислушалась. Ничего. Быстро, но стараясь совсем не шуметь, проверила карманы куртки и старых «походных» брюк. Не то, чтобы совсем ничего… кошелек, пара скрепок, россыпь монет, ополовиненная пачка жевательной резинки. И все, даже телефона нет, показалось лишним брать его в быстрый набег за молоком. Ни перочинного ножика, ни даже ручки. Все это было, включая фонарик, мультитул и еще несколько очень полезных вещей. Но в старом, дважды штопанном «венгеровском» рюкзачке с вырезанными перегородками и в другой куртке, для выходов в город. Скрепку можно было разогнуть, чтобы получилось проволочное шильце, но от мысли отдавало такой безнадегой, что Лена от нее отказалась.
Здесь, в ложбинке, было относительно спокойно и почти безопасно. Лежать и лежать дальше, пока кто-нибудь не пройдет или проедет мимо. Или пока все это как-нибудь не закончится само собой. Ведь должно же оно закончиться?! Сжав зубы, Елена выглянула наружу, спутанный клок волос упал на глаза, перекрывая обзор. Сколько часов без расчески. На земле и бог знает где еще до того… Она совершенно не помнила, что было между вспышкой тьмы и той минутой, когда Лена «попала» … куда-то.
Смахнув путаные рыжеватые волосы ладонью, она мимолетно пожалела, что не остриглась под совсем короткое «каре». Тогда сейчас, по крайней мере, одной проблемой оказалось бы меньше, потому что расчески в карманах тоже не было. Случайная и очень «домашняя» мысль парадоксально успокоила. Лена оглянулась, прижимаясь к земле, выглядывая из ложбины, как солдат из окопа, чувствуя под ладонями сырой и чуть теплый ковер из прелой листвы и рыхловатой земли.
Пустошь. Серая пустошь под неярким солнцем, которое теперь действительно склонялось к закату, спускаясь по серому же небосводу. Равнина до самого горизонта, покрытая отдельными участками низкой растительности, как голова старика пучками волос. Больше всего это напоминало саванну, однако с более традиционной флорой. Воздух был сухой и теплый. Но земля при этом по-осеннему сырая, хотя тоже как-то странно, неравномерными участками. Кое-где на поверхность выходили каменные «языки», похожие на гранит, поднимаясь где-то до колена и даже выше. Дольмены? Или как это называется…
Деревья есть, но мало и тоже серые, одним своим видом навевающие мысли о долгой хворобе. Скрюченные, с длинными и тонкими ветками, больше похожими на костлявые пальцы. Под такой, прости господи, «кроной» стоять не хотелось. Порода деревьев не определялась с ходу. Не дубы, не тополи, ничего с характерными листьями, которые городской человек узнает сразу. Похоже на ивы, но изувеченные противоестественным отбором. Такие только в экранизации «Сонной лощины» снимать.
Вдали виднелась полоса темной дымки, почти вровень с горизонтом. Может быть туман или закатная тьма… Но может быть и далекие горы. Хорошо, хоть какой-то ориентир. С очень большой поправкой на движение солнца, прикинув возможный зенит, можно было решить, что, наверное, горы расположены в стороне условного «юга».