Чтение онлайн

— Можно?

Он по голосу узнал: Барвинский.

— Заходите, — пригласил Коренев.

— Быть может, не вовремя заглянул, Владимир Михайлович? Вы работаете?

— У меня перерыв, — улыбнулся Коренев, — между одним совещанием и другим заседанием... Садитесь — время еще есть.

Приход Барвинского несколько удивил Коренева: до сих пор Барвинский заходил в партком только для уплаты членских взносов.

Молчал Барвинский. Молчал Коренев. Чтоб нарушить молчание, парторг сказал:

— Недавно звонили из Горловки: наши чемпионы «Спартаку» три вогнали. Теперь на второе место по области вышли. Так пойдут — в полуфинал прорвутся.

— Команда у нас сильная. Но только хорошего тренера нужно. Жаль, что я постарел, я бы их потренировал... Давно мне хотелось к вам зайти. Времени нет. Взвалили мы на себя сразу две задачи: односменка, испытания «Скола».

— И обе не из легких, — заметил Коренев. — Особенно испытания. Времени не только у вас не хватает, многие жалуются — сутки тесны.

— Плохо расходуем его... У меня давно было желание побеседовать с вами как с руководителем партийной организации... Я решил уйти с шахты, — только теперь Барвинский прямо посмотрел на Коренева.

Парторг ничем не выдал своего удивления.

— Знаете, товарищ Коренев, — продолжал Барвинский, — оставить работу на предприятии, где прошли годы, трудно... Но нужно уходить.

— Устали, Анатолий Сергеевич?

— Нет, не устал! — Барвинский придвинул свой стул ближе к столу, за которым сидел Коренев. — Буду говорить прямо. Ко мне относятся, как к какому-то... временному, чужому. Я не первый год в угольной промышленности. Говорят, что знаю дело. Но все вопросы стараются решать без меня...

— Какие вопросы решали без вас? — искренне удивился Коренев.

— Внедряют «Скол» — главмех в стороне, переводят лаву на односменку — со мной не считаются. Это кого угодно...

— Хотите знать мое мнение? — поднявшись из-за стола и усаживаясь рядом с Барвинским, сказал Коренев.

— Я потому и пришел...

— Вы сами себя поставили в стороне, создали полосу отчуждения, Анатолий Сергеевич. Разве вас нужно обязывать приказом участвовать в испытаниях новой машины? Вас — инженера, коммуниста. Шахтеры давно уже соревнуются за право испытывать «Скол». Вы в этом деле первой скрипкой должны быть. Это ваше время пришло. Время механиков. А у вас до сих пор с главными инженерами скрытая вражда, спор: кто шахту ведет?.. Не только у нас, на любой шахте. Так ведите же механизацию. Берите ее под свой контроль... Понимаете, приказами Барвинскому не прикажешь. Барвинский настоящий инженер, а это значит — искатель, застрельщик нового. Кто без вас может решать вопросы испытаний «Скола»?.. Изобретатель молодой. Ему помощь нужна. Это одно, а другое — другое нас касается... В том, что инженер Барвинский хочет уйти с шахты, виноваты мы...

Коренев говорил с той подкупающей простотой, в которой не было даже намека на поучения, требования, претензии. Было душевное участие. Искренние слова парторга пронизывало волнение, и это одновременно радовало и обескураживало Барвинского.

Барвинский растерялся, привстал, снова сел.

— И прежде всего я, — снова заговорил Коренев. — У вас огромная выдержка. Прямо скажу: я бы не выдержал. Двадцать пять лет человек работает в угольной промышленности — и все в одной и той же должности. Дело не в окладе, а в том, что вы давно бы на других участках принесли значительно больше пользы... Это я обязан был доискаться, почему ваши знания, опыт не используют на большой работе. И протестовать. Человеку нужно подбирать работу по его опыту. Я, Анатолий Сергеевич, исправлю эту ошибку. Даю слово.

Зазвонил телефон, парторг недовольно снял трубку.

— Знаю... Знаю... Сейчас выеду...

Барвинский, словно обрадовавшись этому, быстро поднялся. Он чувствовал раздвоенность — его взволновали и обнадежили слова Коренева, и вместе с тем он разносил себя за это глупое решение — уйти с шахты.

— Вот как раз меня вызывают на совещание по расстановке кадров, — сказал, вставая, Коренев. Он немного помолчал и душевно добавил: — Спасибо, что зашли, Анатолий Сергеевич... И уходить с шахты пока не стоит. Доведем «Скол», как говорят, до ума — тогда на большой простор.

Барвинский крепко пожал руку парторга.

Они вышли из кабинета вместе. Только теперь, при свете солнца, Коренев увидел, как взволнован Барвинский. Лицо его полыхало.

— Кажется, я напрасно потревожил вас, Владимир Михайлович... Черт знает как получилось... Ведь я не карьерист. Но чувствовать, что ты на отшибе... Другой тоже на моем месте... — Барвинский пожал плечами и, еще раз стиснув руку Кореневу, направился к шахте.

Как-то Звенигора, выбирая с Алексеем место для нарезки новой лавы, пошутил:

— Как лаву нарежем, так свадьбу справим. Условились? Не забудь меня шафером позвать.

Многим в Белополье казалось, что отношения Алексея и Вари вполне определились.

— Какую свадьбу? — искренне удивился Алексей.

— Не притворяйся! Варвара Андреевна женщина хорошая. В нее все наши шахтерки влюблены. Если женщина женщинам нравится, — это человек особенный... Запомни — я первый шафер у тебя... На шахте твою машину женили и тебя женим... Что ты в нашу Варвару Андреевну влюблен, только слепой не увидит... Видно, как человек тебе дорог. У тебя при одном упоминании ее имени глаза по-иному светятся.

Сам Алексей лучше всех знал, как дорога ему Варя. Действительно мир становился иным, когда он видел ее, думал о ней. После каждой встречи с Варей он возвращался к себе в таком настроении, будто шел по цветущему саду, залитому искрящимся солнцем... Алексей помнил каждый жест ее, интонации — все те малейшие особенности, которые составляют женскую прелесть, очарование. Какое это счастье — видеть ее, любоваться ее душевным, мягким голосом, ее стройной фигурой!..

Алексею были близки и понятны ее взгляды на жизнь, отношение к людям, ее нежное и радостное чувство материнства. Увлеченно рассказывала она о дочери и других «своих» детях — питомцах яслей. Их было у нее пятьдесят шесть. Алексей поражался, как в памяти Вари удерживались имена всех Олечек, Игорьков, Славиков, Танюш.

— Ты не представляешь, какие у них яркие и разные характеры, — рассказывала она о малышах. — Да, да, характеры! У них свой мир, который для нас, взрослых, труднодоступен, непостижим. Я за все время работы ни разу не видела детей с врожденными плохими инстинктами. Это мы, взрослые, портим ребят — вольно или невольно. Все эти наставления родных — «это твое», «не отдавай своего никому», «у тебя платье такое, какого нет ни у кого», «ты самая красивая, дочка» — прививают дурное. Вот откуда берут начало присущие нам, взрослым, самолюбие и зависть, эгоизм и ревность...

— Даже ревность? — переспросил Алексей.

— Гадкое собственническое чувство!

— Любовь и ревность неотделимы.

— Только у эгоистов... Любить — это значит не думать о себе. Думать только о том, кого любишь. Ревнивые думают только о себе. Впрочем, об этом трудно рассуждать, — это только чувствуешь. Постигаешь пространство, только когда взлетаешь...

Как-то он пригласил ее на концерт филармонии.

Концерт настроил Варю на мечтательный лад. После концерта она предложила Алексею пройтись по степи.