Чтение онлайн

Мы провели несколько ночей в Дибине, каждое утро отправляясь на обследование озер Хавайзы. Мы обнаружили скрытые массивами тростника озера, по величине не уступающие Зикри, но ни разу не отважились уходить далеко от берега, опасаясь внезапного шторма. Пока мы плыли по еле различимым проходам, которые, казалось, чуть ли не на каждом шагу упирались в глухую стену тростника, наш проводник просил меня держать винтовку наготове, приговаривая:

— Нас здесь могут убить бандиты, и никто никогда даже не узнает об этом.

Эти озера были естественным заповедником для птиц. Нигде мне не приходилось видеть такого их количества. Водное пространство казалось черным от сидевших на воде птичьих стай, а когда взлетала даже небольшая часть этого скопища, в воздухе стоял сильный шум. Кроме случайных контрабандистов, мало кто беспокоил птиц.

Но вообще число уток и гусей на озерах уменьшалось с каждым годом. В 1951 году на сжатые рисовые поля близ Сайгала на закате прилетали кормиться такие огромные утиные стаи, что они напоминали мне стаи саранчи. Когда я в 1958 году покидал озерный край, такого уже не было и в помине. В этот период в Ирак ежегодно ввозили до миллиона патронов, и большинство людей, которые использовали их, надеялись одним патроном убить хотя бы одну птицу. Большой ущерб наносили пернатой дичи профессиональные охотники, которые ловили ее сетями, по сотне с лишним штук за раз. Они платили шейхам за право охотиться на некоторых водоемах и разбрасывали там зерно для приманки. В частности, вокруг Амары было много таких, как бы сданных в аренду, небольших водоемов.

Дикие гуси — серые, с белой грудью — обычно прилетали на озера в октябре. Они появлялись с севера, возвращаясь из своих гнездовий в Сибири, где они выращивали птенцов. В их крике мне чудился призыв диких, нетронутых мест. Стаи гусей, растянувшиеся треугольниками по бледному небу, следовали одна за другой, а я с грустью думал о том дне, когда исчезнет последний дикий гусь, когда не станет львов в Африке…

Каждое утро, перед тем как отправиться в путь, мы одалживали у нашего хозяина в Дибине чайник, стаканы и блюдо и покупали у лавочника чай, сахар, соль и муку. Когда мы хотели сделать привал, мы выбирали подходящее место на краю озера, ломали и утаптывали тростник, чтобы образовалась площадка, которая удерживала бы нас на поверхности воды, и готовили еду. Хасан жарил на тростниковом вертеле дичь, которую нам удавалось подстрелить, а Сабайти выпекал на углях лепешки из муки; они всегда были сырые, всегда были покрыты золой. Потом мы заваривали и пили чай до тех пор, пока не кончался сахар. Я наблюдал за утками на озере или за зимородками, стрелой проносившимися мимо нас. Однажды мы видели двух выдр, резвившихся примерно в ста ярдах от нас. Хасан потянулся за ружьем и спугнул их; несколько секунд они как бы стояли в виде, вытянувшись во весь рост, уставившись на нас, потом нырнули и исчезли. Я был рад, что они заметили нас, ведь Хасан обязательно попытался бы подстрелить их. Шкурка выдры стоит здесь один динар. Дядя Хасана в Бу Мугайфате однажды за два месяца настрелял сорок выдр.

Хасан сказал мне, что вокруг озера Зикри много выдр. Они плодятся на плавучих островках иногда уже в январе, но чаще в феврале и марте. Через три года, в 1956 году, Гэвин Максуэлл, который хотел написать книгу об озерном крае, приехал со мной в Ирак, и я семь недель возил его по озерам в своей тарраде. Он всегда мечтал приручить выдру и держать ее у себя дома, и я наконец нашел для него детеныша европейской выдры, который, к сожалению, умер через неделю, уже в конце пребывания Гэвина в Ираке. Когда Гэвин находился в Басре, готовясь к отъезду домой, мне удалось достать другого детеныша, которого я и послал ему. Эта выдра, шести недель от роду, с очень темным мехом, оказалась представительницей какого-то нового вида. Гэвин увез ее в Англию, и этот вид выдры был назван его именем.

По вечерам, когда мы возвращались в Дибин, Амара поддразнивал меня:

— Будьте начеку, сахеб: заира наверняка поджидает вас.

Мадьяф, в котором мы остановились, стоял на дамбе. Оттуда были видны растянувшиеся цепочкой вдоль Чахлы деревни и пальмы. Мадьяф принадлежал престарелому представителю Мухаммеда аль-Арайби; старик был прикован к постели болезнью почек и умер на следующий год. У него было четверо взрослых сыновей, но их всегда бесцеремонно оттирала в сторону заира — их дородная стареющая мамаша. Закутанная в черные одежды, она сновала то в мадьяф, то обратно; иногда она усаживалась в мадьяфе, командуя всеми. Привыкший подчиняться установленным правилам, я был удивлен таким нарушением обычая. К тому же это была ужасно надоедливая женщина, и я никак не мог отвязаться от нее. Она являлась даже тогда, когда я принимал своих пациентов, давала непрошеные советы и иной раз ставила всех в неловкое положение.

В Дибине ко мне принесли мальчика, у которого нижняя часть туловища была парализована до пояса. Год назад он болел лихорадкой, после чего стал калекой. Я часто встречался с аналогичными случаями — по-видимому, это были последствия полиомиелита. Племена с особой теплотой относились к увечным. Здесь серьезные физические недостатки, пожалуй, не так сильно мешали жить, как в некоторых других обществах. В том же Дибине жил мальчик, который, будучи слепым от рождения, свободно передвигался по деревне и даже сам ходил на лодке на короткие расстояния, заготовляя хашиш.

За годы, проведенные на озерах, я встретил несколько глухонемых мальчиков и мужчин, которые, по-видимому, были счастливы; они были дружелюбны и принимали полезное участие в жизни общины.

Но иногда маданы проявляли непонятную мне черствость. Так, однажды, когда мы собирались отправиться в очередную однодневную экспедицию, нас попросили поискать тело маленькой девочки, утонувшей в реке. Возвращаясь вечером назад, мы увидели всплывший труп. Когда я предложил моим спутникам перенести тело девочки в лодку, они отказались прикасаться к нему и даже не соглашались на то, чтобы положить утопленницу в тарраду, так как боялись ритуального осквернения.

— Мы после этого должны семь раз омыться с ног до головы, — сказал Ясин. — И потом, это ведь не наш ребенок.

Они согласились лишь подтолкнуть тело к берегу реки и вытащить его на землю с помощью весел.

В другой раз ко мне пришел пожилой сейид со своим девятилетним сыном, который глубоко порезал руку, заготовляя хашиш. Ослабевший от потери крови мальчик покачнулся и чуть не упал на меня. Когда я с возмущением спросил отца, почему он не помог ребенку, тот возразил, что на одежду могла попасть кровь, а это сделает его «нечистым». К счастью, я вовремя вспомнил, что он сейид и что мне не подобает говорить с ним резким тоном. Должен, однако, сказать, что некоторые из его единоверцев-мусульман были менее щепетильными.

Чахла отходит от Тигра несколькими милями ниже Амары и начинает рассеиваться по озерам миль через двадцать пять. Деревни в ее дельте, где мы провели несколько дней после того, как оставили Дибин, были населены семьями еще нескольких племен, помимо аль бу-мухаммед, шейхам которых они все подчинялись. Жители деревень держали буйволов и выращивали рис. Выше по течению, в деревнях, стоящих на различных ответвлениях реки и на многочисленных каналах, жили люди племени аль бу-мухаммед. Они выращивали пшеницу и ячмень. Сеяли в ноябре, урожай собирали в апреле-мае. В отличие от Маджара, где дома стояли прямо на берегу реки посреди совершенно пустынного ландшафта, деревни на Чахле перемежались пальмовыми рощами, небольшими фруктовыми садами и зарослями ивняка. Мы блуждали среди них, поднимаясь по одному рукаву реки и спускаясь по другому.

На каждом рукаве нам приходилось преодолевать большую земляную дамбу, которую соорудили шейхи для того, чтобы обеспечить водой посевы озимых. Запруженный, как на водяной мельнице, поток стремительно катился через узкий проход в середине дамбы, завихряясь и образуя водовороты на протяжении тридцати ярдов вниз по течению. Мои спутники с трудом вели нашу тарраду вверх по течению фут за футом, дюйм за дюймом. Борт таррады никогда не выступал из воды больше чем на два дюйма, и я опасался, что она накренится, будет снесена и залита водой. Когда же мы спускались вниз, таррада сходу проскакивала плотину, словно Порог, наращивая скорость. Небольшие каналы были зачастую полностью запружены, и мы упирались в наклонный берег высотой фута в четыре. Таррада была слишком тяжела, чтобы ее можно было переносить на руках. Тогда мы поливали берег водой, чтобы он стал скользким, и, задрав нос лодки, с трудом толкали ее вверх по склону до самого гребня, после чего осторожно спускали ее на воду по ту сторону запруды.

Мухаммед аль-Арайби был самым богатым и могущественным шейхом племени аль бу-мухаммед в районе Чахлы. Почитаемый всеми старец, он жил большей частью в Багдаде или Амаре, поручив вести хозяйство своему любимому сыну, беспутному и надменному юноше. Другие его родственники жили в большей или меньшей нищете на клочках земли, которые он выделил им в менее плодородной части своих владений. Мы останавливались у некоторых из них; они оказались гостеприимными и непритязательными людьми.

Оставив окрестности Чахлы, мы пересекли болотистое место, где в изобилии водились кабаны (мне удалось застрелить довольно много этих животных), и вышли к рукаву Машарии, реки, отходящей от Тигра севернее Чахлы, прямо в центре города Амары. Здесь мы находились среди племени суданитов, весьма привлекательного, но вместе с тем и очень неудачливого народа. В прошлом мощное и процветающее племя, суданиты теперь были разбросаны по разным местам, а земли их запустели. Суданиты утверждали, что с тех пор, как на Тигре в Кут-эль-Амаре была построена плотина, уровень воды сильно понизился. Их шейх установил было насосы, но после его смерти его сын, любитель азартных игр, продал насосы, чтобы расплатиться с долгами.