Чтение онлайн

* * *

Голос Каравайчука в трубке задыхается:

— Рыбонька, позвонили девчонки из «Милены», это через три дома от нас, сантехника и бытовая химия, у них шмон! В нашем районе рейд налоговой с точечными проверками!

— А что, у нас что-то не в порядке с документами? Кассовый аппарат есть, лицензия тоже.

Ясю не так просто испугать, ей постоянно требуется преодолевать инерцию смелости, чтобы войти в пояс паники. Это ее свойство уже обеспечило ее одной большой и двумя маленькими проблемами; обе можно было избежать, вовремя испугавшись. Каравайчук же, напротив, судя по его голосу, — знатный паникер:

— Вот видно, что у тебя опыта работы в торговле нет! За-кры-вай-ся! — надсаживается специалист по бананам. — Они берут все накладные и шуруют, пока не найдут нарушений на пару тысяч. А вообще, они обычно вызывают хозяина и предлагают сдаваться.

— Сдаваться? Это как? — Девушка берет табличку «Переучет», одевается и готовится идти вниз.

— Предлагают самим назвать нарушения, скажем, на пятьсот баксов штрафа. У них, типа, план, понимаешь? План по штрафам. Иначе будут искать, пока не найдут на два косаря. Вот такая логика. В стиле «Хенде хох»! Как в сорок третьем!

«Как вам всем сложно, — думает про себя девочка. — Как вы тут вообще живете?» Впрочем, такие, как Каравайчук, живут лишь в той степени, в которой жизнью можно назвать пребывание в сопле таких простейших форм, как бактерии или одноклеточные. Живут тут такие, как ее отец. А также те юные Уоррены Баффеты, вокруг комнатных бизнес-тепличек которых заботливыми родителями возведено кольцо из автоматчиков.

— Я все поняла, — морщится Яся. — Точку закрыла, повесила табличку «Переучет». Что дальше делать-то?

Она скучает по листику бумажки с надписью «Ушла топиться», который когда-то навешивала на родную библиотеку. В Минске, впрочем, так нельзя. В Минске все строго. В Минске даже для сообщения об отлучке с целью утопления предусмотрена своя заверенная в МЧС и Минздраве форма.

— Что делать? — переспрашивает Каравайчук и нервно смеется. Он всегда нервозен, когда теряет доход. — Домой топай и сиди там.

— У меня дом далеко, — не соглашается Яся. — Туда-обратно — полтора часа на маршрутке. Я лучше до вечера в городе поболтаюсь.

— Какое «до вечера»? — негодует Каравайчук. — Они возвращаются! Точка закрыта на два дня!

Он с причитаниями кладет трубку, а Яся отправляется вниз по Партизанскому — мимо Рессорного завода, мимо заброшенной военной базы, про которую местные жители рассказывают байки, что при Советском Союзе здесь хранилось ядерное оружие, мимо «Планеты пиццы», в которой заботливые мамаши откармливают «каприччозами» и «маргаритами» дембельнувшихся для короткого свидания с родными новобранцев со второй военной базы, еще пока не до конца заброшенной. Новобранцы пожирают пиццу с такой жадностью, так самозабвенно усеивают крошками свою форму, так радостно размазывают соус по лицу, что прям видно, как им несладко приходится на службе. Она идет мимо гостиницы «Турист» и универмага «Беларусь», один взгляд на которые может сообщить душе такую безысходность поздней БССР, что сразу становится понятно, отчего развалился Совок. Она сворачивает к Парку Шарикоподшипникового завода, в котором по осени заводские пенсионерки собирают не до конца вызревшие грецкие орехи, а по весне — не до конца распустившиеся белоснежные ландыши. И тем и другим будут торговать возле входа в универмаг «Беларусь» как плодами собственных огородов, хотя ни грецкий орех, ни ландыши на дачных участках у пенсионерок не значатся.

Проходит вдоль трамвайных путей мимо улицы Уральской, настолько заставленной заводами, что дышать тут невозможно даже сейчас, когда большая часть этих заводов остановилась и ждет инвестора.

Светит солнце, на крышах — евтушенковские белые снеги, центр города напоминает подарочную «снежную деревню». Кажется, встряхни его, и белые хлопья укутают величественные сталинки вокруг Военного кладбища, задрапируют здание магазина «Океан», укутают стелу монумента Победы на круглой площади. Яся с некоторым сожалением садится в маршрутку и успевает замерзнуть в ней настолько, что симметричная прогулка по заснеженному Тарасову, также богатому архитектурными изысками, уже не доставляет ей острого наслаждения.

На осененной «кирпичом» аллее, в пятистах метрах от родного флигеля, она обнаруживает спрятанный на обочине китайский джип Костика. И это странно, потому что вчера по телефону он сказал, что отъедет по делам в Могилев и вернется лишь завтра. И тем более странно, что машина оставлена не на гостевой парковке, а тут, за стволами, маскирующими ее от обращенных к аллее верхних этажей дома. Яся достает телефон и набирает номер остриженного тюленка, но тот не отвечает.

Ускоряясь, она подходит к проходной, и садовник Валентин Григорьевич подтверждает ее смутные опасения, произнося после сухого кивка: «Вас уже ждут». Она сворачивает на ведущую к флигелю тропинку и ступает аккуратно, как на охоте, с пятки на носок, но снег, веселый снег резвится на двадцатиградусном морозе, он рычит и взвизгивает. Она подходит к крыльцу и поднимается по ступенькам.

Зная, что на флигель не обращены камеры охранного периметра, а Валентин Григорьевич не имеет привычки обходить эту часть территории, они не потрудились задернуть занавески. Может быть, дело еще в патологической склонности влюбленных в себя людей к эксгибиоционизму — в этом кругу существуют целые семьи, постоянно расхаживающие по дому голышом, любуясь собственными обнаженными телами, в молодость которых вложено столько денег, что эти скопления мышц и костей стоят дороже автомобилей, на которых передвигаются. Тетя Таня размещена на Костике спиной к нему — так, что он может оценить аппетитное ожерелье позвонков, золотистый бархат кожи. Она оплела его точеными икрами. Ноготки с нейтральным, по моде, розовым лаком, впились в кабачкового цвета ноги. Нижние конечности свиненка скрыты под ржаной кабаньей щетиной, и тетя Таня сейчас, кажется, вырвет целый ее клок. Ее бедра стараются, стараются, стараются, и видно, что уже совсем близко. Мушкетер сладострастно выгнут, как свод неба во вступлении к «Сорочинской ярмарке» Гоголя. Его губы сморщены, брови сдвинуты. Он зажмурен, так что тети-Танина красота расточается совершенно впустую. Буст ап она делала не зря. Прикорневой объем ее волос, подбрасываемых резкими движениями в ней Костика, выглядит просто потрясающе.

Яся делает три шага вниз по ступенькам (Танюша и Котя заняты бегом и тень в окне заметить не способны). Она обходит дом, тянет на себя тяжелую створку парадного портала и идет к массивной дубовой лестнице с гранеными балясинами. Девочка взбегает по ней и подходит к белой двери, в которую лестница упирается. Не успев задуматься, она распахивает ее и заходит внутрь. Сергей Юрьевич разговаривает по телефону. С кем-то важным, судя по насупленному виду и тому, что прикрыл динамик громкой связи, едва завидев гостью.

— Что такое? Я не понял! — рычит он на Ясю.

Дочка вместо ответа делает шаг назад и закрывает дверь. Она проводит внутри кабинета всего каких-нибудь десять секунд. После чего помещение за белой дверью пружинистой походкой человека, отдающего много времени тренажерам, покидает его владелец.

Выходит оттуда и Яся. Дочь делает четыре шага по лестнице — таких же быстрых, как те шаги, которыми она забегала наверх. Но потом энергия из ее тела уходит, как воздух из воздушного шарика, и она обваливается. Девочка садится на ступени и обхватывает голову руками. Сцена с рапирой и сыром происходила вот на этих креслах внизу. Тут сидела мама, там, за квадратной аркой, на высоком барном стуле, — Дюймовочка.

— Алло! Куда ты делся, Юрьич? — разговаривает коммутатор за Ясиной спиной. — Алло! Сережа, что случилось? Ты тут еще? Се-е-ерге-е-ей? Юу-урьи-ич!

Ему отвечает пустота.

Мужчина тем временем следует прихотливым изгибам коридора, ведущего к флигелю. Его шаги легки, но тем не менее могут быть услышаны теми, кто способен сейчас хоть что-нибудь слышать. Он достает ключ от старой двери, ведущей во флигель, но, перед тем как вставить его в скважину, решает проверить — может, не заперто? Действительно. Не заперто.