Чтение онлайн

И Вран начал собираться ко двору герцога Монфора.

После встречи с герцогом Ив замкнулся в молчании. Он не разговаривал даже с Эсперансом и проводил время в одиночестве — либо сидя у себя в комнатах на постоялом дворе, либо молясь в соборе. По городу он ходил пешком, кутаясь в простой темный плащ, но его все равно узнавали и показывали пальцем.

Женщин он интересовал особенно. Хотя сир Ив прожил в Ренне уже больше недели, ни одной пока не удалось увидеть его лицо. Сплетни о нем гуляли самые разнообразные. Утверждалось, например, что от поцелуя корриган на его лице осталась ужасное темно-коричневое пятно, заросшее рыжим волосом, и это пятно начинает болеть в полнолуние, и болит так сильно, что сир Ив не находит себе места, мечется по комнатам и даже воет. (А ведь скоро уже полнолуние!..)

Другие распускали слух, будто сир Ив представляет собой ничто иное как ходячий скелет: глазницы его пусты, а рот оскален в постоянной усмешке. Вся плоть его истаяла, и немудрено: шутка ли — провести на дне озера девяносто лет!

Предполагали также, что у него волчьи уши, что за время странствий он растерял все свои зубы, что он уродлив свыше всякой меры и оттого сторонится женщин; и если зачать от него ребенка, то родится красавчик, похожий на маленького ангела, но по достижении семилетнего возраста он почернеет и сделается дурен лицом и телом, как и его отец, и такой же черной будет его душа.

Наконец одна храбрая горожанка подкралась к Иву во время мессы и, притворяясь, будто собирается облобызать ноги у статуи святого Эрве, быстро заглянула в лицо сира Ива.

«Клянусь вам, кума, — говорила она потом каждой встречной, — ничего подобного я прежде не видывала!»

И она закатывала глаза, однако о том, что именно открылось ей, благоразумно умалчивала. И потому эта женщина сделалась самой желанной гостьей в каждом из уважаемых домов Ренна.

Наиболее ретивые пробовали завести знакомство с Эсперансом и расспросить его, но тот напустил на себя вид неприступного святоши и охотно рассуждал только о Божьих карах, о распространении болезней, о первых признаках чумы и как они развиваются, о спорынье и голоде и о загробном воздаянии для грешников. И несомненно, кое-кто извлек из этих разговоров большую пользу для души.

Когда же в Ренн прибыл архиепископ (ибо такое важное дело, как Божий суд, требовало присутствие архиепископа), Эсперанс тотчас пробрался к нему и был допущен к аудиенции.

Будучи, несмотря на свой высокий духовный сан, всего лишь человеком, как и все прочие смертные люди, архиепископ Рено не чуждался любопытства. Ему страсть как хотелось послушать, какую историю расскажет о себе чужак.

Из уважения к герцогу Жану, всеми силами избегавшему смут и потрясений, архиепископ много лет кряду закрывал глаза на то обстоятельство, что один из герцогских вассалов, сир Вран де Керморван, упорно не стареет и в то время, как сверстники его покрываются сединами, по-прежнему наслаждается цветущей зрелостью. «Мы не можем сжечь его лишь за то, что он красив и молодо выглядит, — сказал как-то раз герцог Жан в откровенном разговоре. — Отсутствие морщин — не преступление. Пока к нам не явился ни один человек, пусть даже самого подлого происхождения, и не представил малейших доказательств чернокнижия, Вран де Керморван будет спокойно благоденствовать на своих землях».

Однако про себя и герцог, и архиепископ отлично понимали: рано или поздно Керморван созреет и лопнет. Им только было любопытно — как это произойдет.

И вот долгожданный час настал.

Поэтому когда оборванец с четками на поясе изъявил желание открыть сеньору архиепископу нечто секретное о Керморване, его тотчас ввели в личные покои архиепископской резиденции.

— Добро пожаловать, брат, — сказал Эсперансу архиепископ Рено и протянул ему руку с перстнем.

И Эсперанс охотно поведал ему все, что считал нужным.

— Я сам настаивал на судебном поединке, — закончил он рассказ. — Поскольку не сомневаюсь в правоте моего сеньора. Он — именно тот, кем себя называет, — то есть сир Ив де Керморван, — и замок должен принадлежать ему и никому другому.

— Но ведь доподлинно известно, что Ив де Керморван, последний отпрыск этой семьи, погиб девяносто лет назад, — напомнил архиепископ.

— Я посещал могилу, в которой, как считается, он похоронен, — ответил Эсперанс. — На ней начертано другое имя; однако сир Вран распорядился считать, будто произошла ошибка: мол, монахи из Креси-Гранж написали «Эрри из Керморвана» вместо «Ив де Керморван». Дескать, не стали бы они хоронить в отдельной могиле, под каменным надгробием, какого-то Эрри, поскольку тот был простым оруженосцем. Но я-то хорошо знаю моего господина! — продолжал, горячась, Эсперанс. — Он назвал Эрри своим братом, потому что оруженосец спас ему жизнь — вот и основание счесть его родней; ведь во время той битвы кровь их смешалась.

— Разумное объяснение, — признал архиепископ. — История эта выглядит такой запутанной, что одному только Господу под силу разрешить возникшие недоумения. Потому и был назначен Божий суд; иного способа узнать правду не остается. Однако любой исход поединка вызовет лишь новые вопросы. Неважно, кто одержит верх, дядя или племянник. Ведь оба они прожили неестественно долго, а судебный поединок неизбежно привлечет внимание к этому обстоятельству.

— Как ни прискорбно сообщать, — сказал Эсперанс, — но ни тот, ни другой не занимаются колдовством.

— Прискорбно? — Архиепископ приподнял брови. — Однако ты и сам, брат Эсперанс, странный человек, как я погляжу! Если сир Вран — враг твоего господина, отчего же ты жалеешь о том, что он не колдун? Разве ты хотел бы, чтобы он вредил вам своими чарами?

— Не так-то просто навредить какими-то там чарами моему господину, — ответил Эсперанс. — А был бы Вран колдуном, я легко мог бы доказать это. И добрый герцог запросто отправил бы его на костер; и так мы без хлопот покончили бы с этим человеком. Но он не колдун, — упрямо повторил Эсперанс и вздохнул.

— Откуда же взялось его долголетие и процветание его земель? — Архиепископ прищурился. — Не хочешь же ты сказать, что он праведен, как библейский патриарх, и получил благословение от самого Господа?

— Боже упаси меня от таких утверждений! — ответил Эсперанс. — Все эти чудесные дары дала Врану одна корриган, которую он держал в замке пленницей.

— Разве общение с корриганами не входит в область магии?

— Ни в коем случае!

— Почему?

— Потому что корриганы чудесны сами по себе, это свойство их натуры; им не потребны ни чары, ни заклинания, ни ритуалы, чтобы совершать свои маленькие чудеса.

— Разве не таковы же и черти? — строго осведомился архиепископ.

— Нет, потому что черти горды и обитают в той же сфере, что и ангелы; а корриганы лишены гордости и живут за пределами крещеного мира. Иные из них даже находили Господа и становились крестными некоторых людей, в том числе и знатных. Для чертей же, демонов и иных падших духов ничто подобное невозможно.

— А ты, как я погляжу, большой знаток корриганов! — заметил архиепископ.

Эсперанс скромно опустил глаза.

— Жизнь моя сложилась таким образом, что мне пришлось иметь с ними дело. Могу вам засвидетельствовать, что мой господин сир Ив — человек набожный и религиозный, и если он по несчастливой случайности очутился в Озере Туманов, то ни на вздох не утратил там благодати крещения. Да и в Ренне можно почти ежедневно видеть его молящимся в соборе, а уж это неоспоримо, ибо очевидно.

— Все рассказанное тобой весьма странно, — подытожил архиепископ. — Удивительно, как члены одной семьи могут одинаково подпасть под власть корриганов. Но с Божьей помощью мы поможем им избавиться от этой власти.