Чтение онлайн

— Да ладно, — подал тут голос один из стражников с длинной рыжей бородой. — До виселицы и босиком дойдёт! И давайте, пойте уже, ваганты. Давно мы турнир трубадурный не слыхали!

Димка вспомнил, как совсем недавно Андрон, удерживая этого ценителя поэтических конкурсов за бороду, бил его головой о голову другого стражника, с черной бородой. И немного удивился. Умеют, значит в этой Миргадии хорошие, крепкие шлемы делать! Сносу им нет. Вмятины поправил и дальше носи. На здоровие.

— Играем? — спросил трубадур. — Лютня против вашей обуви?

— Ладно, Эдик! Будь по-твоему. Играем! — решился все-таки Сашка, пусть и понял уже, что просто ему не будет. Но не отступать же.

Эдик взял лютню в руки, умело пробежался по струнам, и проговорил нарочито небрежно:

— Ну, давай, для разминки…

Ехали рыцари троицей веселой

По городам, полям и селам…

Голос у Эдика оказался красивый, бархатный, завораживающий. Такой тенорок в России, с легкой руки Баскова, часто зовут золотым. Но, конечно, к золоту голос никакого отношения не имеет. Манера у Эдика оказалась слащаво-напыщенной.

Такую манеру исполнения в народе зовут кобылячей, а исполнителей подобного рода метко окрестили мушиными жеребчиками.

Повествование шло о трех веселых друзьях-рыцарях, которые много пили, много ели и выполняли различные поручения своих любовниц — то сережки королевские умыкнут, то осла с драконом поженят. Песня оказалась длинной и текла, как патока в сусло, шипя и пенясь. Эдик разливался соловьем, завораживая переливами и обволакивая бархатом и дамскими духами. Теми удушливыми ароматами парфюма, которые готовы задушить любого неосторожного, случайно оказавшегося поблизости.

Стражники так и сказали.

— Вот, правильно тебя арестовали. Что за песни ты поешь? Ни уму, ни жопе, ни сердцу. И куриц воровать не умеешь, и поёшь для бабенок. Не, гавно твои песни, не для народа. Давай, отрок, твою песню теперь послушаем. Только смотри, будешь петь, как этот мыныстрел, накажем.

Сашка взял в руки лютню Эдика. Хороша, конечно. Сразу видно — дорогой инструмент, профессиональный. Гриф непривычно широкий, но терпимо. Провел по струнам, чуть подстроил для нужного звучания. И врезал сразу, не раздумывая, отцовскую любимую:

Ехали казаки, ехали казаки,

Ехали казаки на разборки по степи.

А в степи цвели, да, полыхали маки,

Алые кхма, маки и цветные калы…

Кала-кол-чы-кы.

Андрон стал присвистывать и хлопать руками по ляжкам. Только стражники сразу ему кулак показали. И Андрон решил не вмешиваться.

И звенели шпоры, и скрипели сёдлы,

И сидели в сёдлах, как влитые, казаки.

В них летели стрелы, да втыкались в телы,

Кровь лилась рекою во степные кАвыли.

Их сверкали сабли, и рубали тЕла,

Их рубали сабли и сносили бошки с плеч.

А трава степная ярко зеленела,

Люто полыхала,

догорала жизнь и степь.

Стражники сидели на лавках тихо, как мышки, задумавшись о чем-то. Иногда согласно кивали головами, а иногда смотрели пустыми глазами куда-то в ту даль.

Во степи курганы заросли бурьяном,

Заросли бурьяном и колючаю травой,

А вокруг богато маков, да казаков,

Маков, да казаков с алой кровушкай людской.

Любо, браты, любо! Любо, браты, жить,

Сберегая баб и хаты — сберегая от врагов!

Так поднимем, браты, мы хмельную чашу!

Выпьем, да, помянем всех людёв хороших,

Выпьем, да, помянем мы погибших казаков!

— Вот! — сказал седоусый стражник, обращаясь к Эдику. — Про людёв песня, а не про разбери-поймешь каких хренов, не понятно с каких краёв и на хрена. Молодец, отроче, и песня славная, и про битву ту давнюю память сберег. Ох и много людей побило тогда. А все эти мхамамаки поганые. И стрелы летели тучами, ажна небо черным-черно… Сильна…

И тут дверь тюрьмы, которая открывалась наружу, вдруг влетела внутрь, сбив с ног всех троих стражников. Вслед за ней ворвались несколько бородачей, в которых парни с удивлением опознали разбойников, отметеленных Андроном на лесной поляне. Главарь с фиолетовым синяком в пол-лица шагнул к решетке, нашел глазами Андрона и прорычал:

— Мы за тобой, Бугор!

Примерно через час после того, как лесные разбойники разнесли здание тюрьмы так, что его только на капитальный ремонт закрывать, бывшие пленники сидели на опушке леса и доедали лося, целиком зажаренного на костре.

Всю дорогу разбойники трындели, что раз Андрон победил их всех и, как бы, в честном поединке, то по закону он — новый главарь. Бугор, если коротко. И теперь Андрон привыкал к новой роли. Сурово хмурил брови, выдвигал вперед нижнюю челюсть и хмуро поглядывал на свою банду. Димка сидел, привалившись к дереву (почти половина лося ушла в одно жало), поглаживал округлившийся живот и негромко стонал. Видимо — пережрал слегонца.

— Ну, господа, я думаю, пришло время прощаться, — Эдик поел, умылся и чудесным образом стал похож на трубадура.

— На, Алекс, держи и владей! — он снял с плеча свою лютню и протянул Сашке.

— Подожди, — поднял руку Сашка. — Игра же не закончилась?! Нам помешали. Почему отдаешь?

— Хочу как-то отблагодарить своих спасителей, — Эдик пожал плечами. — Вы же не бросили меня в тюрьме… Накормили, разделили хлеб со мной. Лютня — твоя, Алекс.

— О! Еще и хлеб есть? — простонал Димка. — Не-не, не буду! Не могу пока. Потом.

— А как же ты, Эдик-джан, без инструмента? — получить хороший инструмент Сашка очень хотел.

С другой стороны — брать чужое нехорошо.

— О, я найду себе другую, без проблем! Дядя у меня работает на мануфактуре музыкальных инструментов. Это — здесь, неподалеку, при дворе барона Матроза. У него этих лютней — на оркестр! Даже концертный рояль есть и волынка! Я забегу к нему, а потом двину на турнир Розенталя.

— Ладно, Эдик, глядишь, встретимся там, в Ляйлеке вашем. Ты помнишь, что обещал игорные дома нам показать?