Чтение онлайн

Когда Сухомлинов был еще министром, он мне говорил, что во время хода нашей мобилизации, царь ему сказал по телефону о предложении Вильгельма таковую приостановить, и тогда войны не будет. Сухомлинов говорил, что он предупредил царя, что Вильгельм его обманет, и на свой страх работ по мобилизации не прекратил.

Наши военные грузы задерживались в Швеции. Несмычка русской и шведской железнодорожных линий тоже мешала транспорту. Я рекомендовал Сухомлинову Литвинова-Фалинского, как человека, которого можно послать в Швецию для переговоров. Он туда и был командирован. Позже я от него слышал, что некоторые задержанные грузы шведы согласились пропустить; он вел также переговоры о смычке железнодорожных линий. Смычка не прошла, но шведское правительство согласилось сблизить конечные пункты дорог до Хапаранды и Торнео (раньше расстояние между конечными станциями было кажется 28 верст); больше о его командировке я от Литвинова не слышал и не знаю.

2. Переводить Курлова на место командира отдельн. корп. жандармов Распутин помогал неохотно; он говорил: «Там наверху не очень его любят, надо подождать». Судя по моим разговорам с царем по поводу Курлова, он говорил правду, хотя царь мне определенно сказал, что он более на Курлова не сердится и, по словам последнего, был очень ласков к нему при его представлении в ставке. Назначению Курлова мешало и то, что место командира корпуса занимал Татищев, которого я хотел просить назначить в гос. совет, как о том показывал и что сделать не удалось.

3. Я слышал от Васильева, что мотор, в котором ездил Распутин, нанимался для этой цели департаментом, который оплачивал поездки Распутина в моторе в Царское Село. Об охране Распутина я особо не заботился, зная от Васильева, что она имеется; кому она поручена — не спрашивал, не сомневался, что его охраняют агенты департамента. Об охране Распутина агентами дворцового ведомства узнал впервые уже здесь. В дополнение своих показаний о поездке Трепова в ставку и моем предполагавшемся уходе 8-го ноября 1916 г. я должен добавить, что Распутин, вызванный по телефону к Бадмаеву, сказал: «хорошо, что это узналось сегодня, а то завтра уже было бы поздно». Я предполагаю, что он знал о намерениях Трепова от других заинтересованных лиц: Бобринского, Раева, Шаховского, но наверное сказать этого не могу. Позже я слышал, что отставка моя была подписана, но, по настоянию царицы, ходу не получила. Сам же я не уговорил царя меня отпустить, не смог или не сумел, — сам не разберусь. Просился уйти, как показал комиссии, но без упорства, — жалел уходить. В разговоре с царем я указывал на Н. Н. Покровского, как на человека годного на пост министра иностранных дел. Позже царь, повидимому, вспомнил наш разговор, и Покровский был назначен. От Бадмаева 8-го ноября Распутин послал царю в ставку депешу, резко составленную против Трепова и его предложений переменить состав совета министров. Эту депешу я отправил на главный телеграф так же, как и три телеграммы, раньше посланные Распутиным царю и царице и, кажется, Вырубовой в ставку и которые касались меня в связи с поручением мне продовольственного дела, за что был и Распутин. Эти депеши я отсылал либо Похвисневу, либо старшему дежурному чиновнику; возили эти депеши полковник Пиринг, [*] мой служащий Павел Савельев, служащий Бадмаева или мой шоффер. В ночь убийства Распутина, часов около 12, я отвез сестру Воскобойникову на вокзал и после заехал к Распутину. Жених его дочери, кавказец-офицер Симоник (фамилии его не знаю и лично не видел), пытался застрелиться. По этому случаю я и заехал к Распутину, жалея его и думая, что он горюет о случившемся. Пробыл у него минут 10; видел только его одного: он сам отворил мне дверь. О намерении своем куда-либо ехать в эту ночь он не говорил.

4. Еще до назначения своего я высказал Бадмаеву и Курлову свою догадку, — не возит ли Распутин б. царице деньги, которые он берет за свои хлопоты о делах и наградах с разных людей. Я слышал, например, от Н. А. Гордона, что он заплатил Распутину 15 тысяч за звание коммерции советника. С Гордоном я был на обеде у Книрши вместе с Распутиным; там был и С. Г. Лунц. [*] Теперь, уже в крепости, узнав о существовавшей измене сверху и об обращении фальшивых денег, мне думается, — не возил ли Распутин б. царице фальшивых денег, получая их через Мануйлова или кого другого. Не замешаны ли тут гр. В. С. Татищев, А. Н. Хвостов или Симонович, [*] заменивший, как я слышал от кн. Тархановой, при Распутине Добровольского, и нет ли связи между Перреном, о котором меня допрашивали, и привозом в Россию этих денег? На мысль о связи Мануйлова и Перрена меня наводит общность названий: «доктор» Перрен и съезд «докторов» в Копенгагене, на который должен был будто бы ехать Мануйлов по письму, прочтенному мне Степановым. А. В. [*] сказал после, что оно Мануйлова не касается, почему в то время это сопоставление в голову мне и не приходило. Из сумм департамента полиции я давал Распутину по 1.000 р. в месяц. Выданные ему деньги я вернул из своих средств, истратив их вместо казенных на пособия. Давал Распутину 1.000 р. в месяц, узнав от Белецкого, что такая сумма платилась Распутину в то время, когда Белецкий был товарищем министра. Деньги я отдавал Распутину иногда сам, иногда посылал с Павлом Савельевым. За несколько дней до приказа о моем назначении, которое, по словам Распутина, было уже решено, я сказал ему у Бадмаева, что буду давать ему эту сумму… Он ответил: «ну, это все равно».

Я видел запись в книге расходов департамента полиции, сделанную в то время, когда А. Н. Хвостов был министром: «поездка в ставку 18.000» (или 13.000 — не помню). Боясь, что пропустил это в своем прежнем показании, решаюсь записать в настоящее.

5. При показаниях своих по делу А. Н. Хвостова я забыл сказать, что Д. П. Носович получил место в Соединенном банке через Татищева на 8 тысяч руб. в год. Я был рад, что он устроился (он брат моей жены), узнал об этом, насколько припоминаю, после отъезда Татищева в Москву.

6. По делу об аресте Д. Л. Рубинштейна его жена обратилась ко мне за помощью. Я ответил ей, что ничего сделать не могу. Сестра Воскобойникова от имени царицы и Вырубовой тоже просила меня помочь освободить Рубинштейна. Я советовал им через Воскобойникову в это дело не вмешиваться, все же генералу Батюшину сказал, что: «это дело беспокоит дамскую половину дворца». Распутин хлопотал за Рубинштейна. Я слышал, что дело его касалось продажи русских процентных бумаг, находящихся в Германии, через нейтральные страны во Францию и возникло по сообщению французского правительства ставке. Рубинштейна я знал до своего назначения; познакомился с ним на собрании банкиров, созванном мною для проведения при их посредстве русского займа в Америке для оплаты там наших заказов на военные надобности. В Америку по этому делу ездил шведский банкир Ашберг, он был указан Барком. Подробности об этом займе, в случае желания комиссии, могу доложить устно. Я председательствовал на собрании, получив поручение от совещания по обороне постараться добыть американскую валюту без посредства Англии. Предполагалась возможность провести заем в сумме 60 милл. долларов. Позже я слышал от Путилова, что, для начала, заем может быть сделан лишь в сумме 10 милл. долларов. Был ли он сделан и использован правительством — не знаю. Личных дел с Рубинштейном не имел и от участия в совете Французского и Юнкера банков отказался. Я изредка заезжал к нему на дом или в банк и бывал на его торжественных обедах. Он тоже приезжал ко мне, сообщал новости о предполагаемых переменах в правительстве и городские слухи. Он много узнавал от Горемыкина, куда, по его словам, часто ездил и пожертвовал на благотворительность 300 тысяч рублей через жену Горемыкина. Он бывал у Барка и других министров, чем любил хвалиться. От него я слышал, что Барк думал о проведении меня на пост своего товарища. Будучи раз у него во Французском банке, я случайно присутствовал при неудовольствии, которое он высказал своей жене по поводу отсылки ею какого-то мехового подарка ее родным в Румынию. Шла речь о каком-то письме. Значения этого разговора не знаю. При аресте Рубинштейна присутствовал Мануйлов, что, по моему мнению, устанавливает его связь с контр-разведкою (как я показывал). В день ареста Рубинштейна я был у него на даче, где находился директор Comptoir d’Escompte [*] Шарль Нодо, которого я встречал в Париже на экономической конференции. По его просьбе, я и был приглашен и поехал к Рубинштейну, пробыл часа 1½–2; при мне между ними шел разговор об увеличении оборотов Персидского банка при помощи французского капитала. Позже я слышал, что Нодо запрашивал наши военные власти по поводу дела Рубинштейна. Был ли он арестован — не знаю. Один из домов Рубинштейна был нанят под клуб Крупенским, получившим от Трепова на это дело 75 тысяч рублей. Во время своего ареста, в псковской тюрьме, Рубинштейн продал Второву свои акции банка Юнкера в количестве 48.000 акций по дешевой цене с убытком для себя до 2-х милл. рублей. Слышал я это в Международном банке, кажется, от Шайкевича или от М. М. Горелова.

Настоящий п. 6-й своих показаний я излагаю так, как он остался у меня в памяти. Некоторые ошибки в нем указаны мне следователем при допросе моем, как свидетеля по делу Штюрмера; так, я называю Шарля Нодо — директором Comptoir d’Escompte [*] , а оказывается, что он газетный корреспондент; говорю о 2-х миллионах убытка, которые Рубинштейн понес при продаже своих акций Второву, а убыток оказывается 4 миллиона. При допросе тот же следователь, говоря о письме, которое прочел мне Степанов по поводу предполагаемой будто бы поездки Мануйлова в Копенгаген на съезд «докторов», называет это письмо «письмом Каро». Имя это является для меня неизвестным: автора письма, о котором идет речь, либо Степанов мне не называл, либо я его совершенно забыл.

7. Когда происходила эвакуация Риги, Курлов был против нее. Я вполне разделял его мнение. Эта эвакуация требовала 80.000 вагонов; такое количество невозможно было рассчитывать получить в короткий срок. Все же заводы, работавшие на оборону, при эвакуации прекращали производство предметов, нужных нашим войскам. Несогласие Курлова обусловило его отставку. Вел. кн. Николай Николаевич согласился на нее по просьбе кн. Щербатова. Над Курловым было назначено следствие генерала Баранова, во всеподданнейшем отчете которого имеются подробности этого дела (телеграмма депутата Маклакова Щербатову: «В Риге измена, Курлов противится эвакуации» и другие данные). Дело об эвакуации Риги имеется и в делах эвакуационной комиссии под председательством Родзянко. Эвакуирован был и Балтийский завод (аэропланы, вагоны, моторы). Директора завода хлопотали о покупке мест для новой постройки завода, о ссуде, субсидии и авансе под заказы. Директором правления был мой школьный товарищ В. Ф. Давыдов; благодаря его любезности, я нанимал от завода мотор по цене, исчисленной для членов правления. Давыдов обратился ко мне с просьбою содействовать ускорению и разрешению их дела в министерствах торговли и военном, дабы дать заводу возможность скорее возобновить свою работу по казенным заказам. Помочь я им не мог и дал лишь письмо к В. И. Гурко, к которому Давыдов и должен был обратиться и объяснить нужды и ходатайства завода. Сколько всего дано было заводу, — я не спрашивал ни у кого.

8. Летом 1916 года ко мне обратился Лука Лукич Зотов из Нижнего-Новгорода, собственник Смеловского цепного завода, вместе с инженером г. Бурдо. Они желали построить оружейный завод, обусловив эту постройку определенным заказом от казны. Во главе дела стоял Л. Нобель. Условия, по их словам, были выгодны для казны. Я посоветовал им сходить к г-же Лунц, которая через Распутина доведет их план до сведения царя. По словам Зотова, хлопотал за это дело и вел. кн. Михаил Александрович. О Зотове я слышал раньше от англичанина Дальтон Парсона, бывшего у меня по делу акционизации моей фабрики в Англии. Он купил у Зотова Смеловский завод, владел им некоторое время и снова продал завод старому владельцу, потеряв при этом некоторую сумму.

9. От кн. Тархановой я слышал, что Симанович, имевший магазин золотых вещей, ведет дела Распутина, имеет на него влияние, что он умный и часто у нее бывает. Я его видел два раза после убийства Распутина (раньше его не видел). В день убийства Симанович приехал ко мне вместе с монахом, — имени которого не помню, рассказать об исчезновении Распутина и просил разыскивать его, живого или мертвого (он предполагал, что Распутин убит); во второй раз он приходил просить о разрешении ему права жительства, причем был вместе с своими двумя сыновьями-гимназистами. Я тогда заказал ему два жетона, которые подарил Ознобишину и Радкевичу. Тарханова знала Шифлера. Должна была ему по закладной на ее имение 60 тысяч рублей. Я обещал ей, если буду участвовать в каменноугольном деле, уплатить ее долг по закладной Шифлеру акциями, которые причтутся на мою долю. До войны Шифлер, как я слышал от него, был представителем завода Круппа, это и служило поводом производившихся о нем дознаний и его ареста. Я ему говорил, что в виду этого я опасаюсь с ним иметь дело и общение. Он отрицал свою виновность в чем-либо незаконном, и я ему верил, так как он после ареста и дознания был освобожден и оставался во главе крупных дел; вследствие этого я не возражал, когда он выступил комиссионером по продаже копей кн. Мышецкого и Ко С. Г. Лианозову. После своего назначения министром я из дела вышел. За себя я предоставил сделать все расчеты А. Н. Кодзаеву. Не имея никаких договорных прав на участие в этом деле вновь, в случае оставления мною службы, я все же свое возвращение в это дело мысленно допускал. Ни формы своего участия в нем в будущем, ни суммы, в какой буду участвовать, я не уяснял. Очень может быть, мне оказалось бы невозможным вновь в него вступить, так как в работах по делу, его проведению и устройству, во время службы своей, я участия не принимал. Тарханова о моем выходе из дела знала; она хлопотала о пенсии своей дочери вдове кн. Геловани, и я, насколько мог, помогал ей.

10. При назначении министром юстиции Н. А. Добровольского я слышал, что он затруднен в деньгах. Я предлагал ему кредит у себя, чтобы дать ему возможность не должать по векселям и уплатить их. Денег он у меня не брал. Я слышал позже от Тархановой, что у Симановича имелись векселя Добровольского кажется на 30 тысяч рублей. Добровольский хлопотал об упорядочении дела ликвидации менонитского землевладения [*] , присылая менонитов и ко мне. Он считал их голландскими выходцами. Я не сочувствовал вообще политике, принятой по поводу земледелия немецких колонистов, считая ее вредной для России и опрометчиво уменьшающей общую площадь посева в трудное время. В вопросах о менонитах был особенно с ним согласен; к их устройству при ликвидации их земель надо было отнестись бережно, проводить ликвидацию осторожно, индивидуализируя каждый случай.