Чтение онлайн

В виду такого положения вещей, А. Н. Хвостов предложил мне для служебных моих занятий квартиру на Морской, где, как я сказал, жил Золотарев, и приказал ее соответствующим образом обставить, чтобы она не носила характера служебных помещений, а имела вид домашнего уюта. При этом А. Н. Хвостов попросил меня, в виду болезни его жены, лишающей его возможности, до ее поправления, приглашать на деловые завтраки и обеды тех или других лиц, с которыми он находил необходимым сблизиться, оказать ему в этом отношении дружескую услугу, взяв на себя в нужных случаях эту представительную роль. Затем этой квартире, как помещающейся рядом с канцелярией министра, где сосредоточена делопроизводственная часть по выборам в Государственную Думу, А. Н. Хвостов придавал значение в период подготовительных работ в предстоявшую избирательную кампанию, когда необходимы будут такие деловые свидания, где появление того или другого нужного лица в приемной или в доме министра может дать повод к нежелательным в интересах дела разговорам. В виду этих, не входящих в круг моих обязанностей полномочий, А. Н. Хвостов, зная, со слов кн. Андроникова и моих, мою материальную обстановку и принимая во внимание, что содержание товарища министра, заведывавшего департаментом полиции, в общем меньше по сравнению со всеми денежными ассигнованиями, получаемыми директором департамента полиции [*] , в силу чего все означенные товарищи министра получали, под разными видами довольствия, дополнительные из сумм департамента полиции денежные отпуски, — назначил мне по три тысячи рублей ежемесячно, поручив их брать из отпускаемых им мне, как секретарные надобности [*] , авансов, и на рождество, по докладу директора департамента, выдал мне в усиленном размере праздничные, в размере пяти тысяч рублей. Затем, когда Распутин начал и ко мне, и к А. Н. Хвостову направлять просителей, минуя кн. Андроникова, А. Н. Хвостов, не только из боязни обнаружения пред посетителями и огромным штатом служащих всех рангов в доме министра внутренних дел своей близости к Распутину, но, главным образом, из-за жены просил меня взять на себя, помимо разговоров с Распутиным по телефону, прием всех посылаемых Распутиным к нему лиц. Вследствие этого А. Н. Хвостов начал торопить скорейшее устройство моего служебного помещения на Морской улице с соответствующей обстановкой.

Считаясь с пожеланиями А. Н. Хвостова, не жалея расходов и принимая все меры к закреплению связи с Распутиным, итти всецело навстречу исполнения просьб последнего, я, после перевода в октябре моего служебного кабинета на Морскую улицу, пригласил несколько чиновников, в личном к себе расположении которых я не сомневался, зная их давно, и двум из них — Н. Н. Михайлову, как моему секретарю (впоследствии де-Лазари занял эту должность), и Крупчанову, как его помощнику, не посвящая их в детали моих сношений с Распутиным, объяснил, что ко мне в интересах предупреждения излишних разговоров, связанных с именем Распутина, будут направляться последним разные лица с письмами, почему я их прошу, в личное мне одолжение, не только об этом не разглашать никому, но не входить с этими лицами ни в какие разговоры, а быть лишь любезными и немедленно мне о них докладывать, принимая их не только в приемные часы и дни, а во всякое время моих служебных занятий. При этом я просил Н. Н. Михайлова сделать подбор старых, испытанных курьеров, указать им, чтобы они тоже ни в какие особые разговоры и расспросы с приходящими ко мне просителями не вступали, а чтобы самый прием обращающихся ко мне лиц он устроил так, чтобы предупредить возможность показывания присылаемыми Распутиным лицам писем его и их громких разговоров с ссылкой на него в присутствии посторонних. За неуклонным исполнением настоящего моего требования я все время строго следил и, несмотря на хорошие мои старые отношения к Михайлову, я всегда останавливал его и не входил с ним ни в какие разговоры, когда он обращался ко мне с вопросами по поводу Распутина, его просителей и близких к нему и А. А. Вырубовой лиц.

Такое мое отношение в вопросе о Распутине и его влияниях я проявлял даже к близким мне по департаменту полиции лицам, в том числе и к и. д. директора Кафафову, с которым я был на «ты», не говоря уже о том, что никого из всех этих лиц и вообще из чинов департамента полиции я с Распутиным не сводил и к нему не посылал. Даже когда я узнал от С. Е. Виссарионова, что он, на почве книги о Распутине, о которой я раньше показывал, познакомился с ним и А. А. Вырубовой, то я посоветовал ему больше с ним не видеться. Это я делал не из боязни сближения их с Распутиным в ущерб личным моим интересам или в видах стремления законспирировать свои с ним отношения, а в их личных интересах. Так же я поступил и впоследствии, когда уже ушел со службы, удерживая тех из своих бывших сослуживцев, которые обнаруживали желание познакомиться с Распутиным, желая избавить их от того, что я лично испытал. Я думаю, что теперь они простят мне многие, может быть, мои, без злого намерения сделанные вины в отношении их за это проявленное мною бережливое отношение к их доброму имени.

Распутин широко пошел навстречу наших желаний исполнять его просьбы и, по мере нашего сближения с ним, начал заваливать нас своими просьбами и письмами; кроме того, по тем прошениям и делам, которым он придавал особо важное для себя значение, он говорил лично при свидании с нами или по телефону, или через Комиссарова, снабжая его ежедневно прошениями. В первое время, когда я еще сравнительно мало знал Распутина, я пробовал было исполнять все его просьбы, но затем, когда поближе познакомился с обстановкой его жизни этого периода, с характером просьб посылаемых им лиц и обликом последних, то я, оберегая лично себя, начал проявлять осторожность. С письмами ко мне являлись преимущественно дамы и в единичных случаях мужчины. Просьбы Распутина заключались, главным образом, в избавлении от отбытия воинской повинности путем устройства в тыловых учреждениях, о предоставлении должностей и о материальной поддержке. Что касается просьб первой категории, то, как мне это ни было тяжело, потому что я даже братьев и близких родственников не устраивал в тыловых учреждениях, и они и поныне находятся в передовых частях действующей армии, тем не менее, я их исполнял, пока они были единичны, в виду настоятельных просьб не только Распутина, а в некоторых случаях и А. А. Вырубовой и близких к Распутину дам. За одного помещика Северо-Западного края (фамилию запамятовал) как за своего хорошего знакомого, хотя я его не знал, я попросил главноуполномоченного по беженцам Зубчанинова, а за двух или трех через Глобачева, указав ему, от кого исходят просьбы, — градоначальника кн. Оболенского, с которым, как я уже показывал ранее, было мною установлено общее соглашение в отношении исполнения просьб Распутина или Вырубовой.

Но затем, когда я увидел, что число этих ходатайств увеличивается и что контингент лиц, за которых Распутин просил, состоял исключительно из людей состоятельных, я использовал полученные мною от начальника охранного отделения Глобачева недоброжелательные в политическом отношении, но относившиеся к студенческой еще поре сведения об одном из таких лиц — Книрше. В судьбе Книрши Распутин и одна из почитательниц его приняли самое горячее участие, почему я просил Глобачева зачислить его в полицейский отряд. В виду означенных сведений я категорически отказал Книрше в просьбе, затем показал эту справку о нем Распутину и попросил его, объяснив ему всю серьезность вмешательства его в этого рода дела, и самому не брать на себя ходатайств по подобного рода просьбам и ко мне их более не присылать. Распутин после этого обратился ко мне только с одной подобного рода просьбою за одного москвича Корзинкина, прибегнув в этом случае к поддержке А. А. Вырубовой, которая меня два раза просила об устройстве этого лица, в силу чего я принял его в департамент полиции и откомандировал затем, с согласия ген. Климовича и управляющего его канцелярией, сославшись на просьбу А. А. Вырубовой, в распоряжение московского градоначальника на усиление его канцелярии. Из нескольких разговоров с женой Корзинкина, приходившей ко мне с письмом Распутина, вначале даже намекнувший мне о денежной мне благодарности ее за исполнение этой просьбы, из всего облика ее, резко ее выделявшего из числа обычно присылаемых Распутиным лиц и ее скромности, я убедился, что она, повидимому, его не знает. Когда же я ее расспросил о ее семейном положении и о занятиях ее мужа, то вынес впечатление, что она и муж живут хорошо, заняты своим коммерческим делом и семьею; поэтому я просил ее быть со мной вполне откровенной и посвятить меня в историю своего знакомства с Распутиным и Вырубовой и дал ей в осторожной форме обрисовку порочных наклонностей Распутина, так как последний меня очень уж настойчиво просил по телефону за эту даму, говоря, что он у них в Москве останавливается и что я доставлю ему особое удовольствие исполнением этой просьбы.

Из ее рассказа и выраженного ею искреннего удивления, когда я передал ей, со слов Распутина, о их давнем знакомстве, оказалось, что она и муж никогда до этой поры и в глаза не видели Распутина, и только одно желание оставить мужа, в виду семейных и коммерческих дел в Москве, заставило их, после того, как ими были исчерпаны в Москве все пути обращений по этому лично их касающемуся делу, познакомиться с госпожей Миклашевской, с которой они и приехали в Петроград и остановились в Северной гостинице, устраивающей в Москве, за плату для себя и для Распутина, все дела. Действительно, в сопровождении этой дамы госпожа Корзинкина являлась ко мне в первый раз на прием; как я потом навел справки, госпожа Миклашевская брала, не без выгоды для себя, проведение через Распутина многих дел по Москве, куда Распутин от поры до времени наезжал, часто бывая у госпожи Миклашевской. При этом госпожа Корзинкина мне сообщила, что все эти хлопоты ей стоят больших денег, которые она дала как Миклашевской, так и лично Распутину и, кроме того, сделала пожертвование на лазарет А. А. Вырубовой и что только с этой точки зрения она и понимает свои отношения к Распутину, сердечно поблагодарив меня за мое предупреждение относительно Распутина. Но оказалось, что Распутин иначе смотрел на завязавшееся знакомство и, как я узнал из наблюдений за ним, он не только начал беспокоить г-жу Корзинкину праздными по телефону разговорами, но раз ночью хотел насильно ворваться к ней в номер, обиделся на нее, когда она пригрозила позвать прислугу, и только благодаря лицу, его сопровождавшему, удалось его увести из гостиницы и тем избежать скандала. После этого, на другой день, Корзинкина явилась ко мне и, рассказав об этом случае, начала умолять меня ускорить дело назначения ее мужа. Послушавшись моего совета, она послала еще денег Распутину и в тот же день уехала в Москву. Когда я потом, спустя некоторое время, как бы не зная об этой истории, передал Распутину, что я исполнил его желание относительно Корзинкина, то он, изменившись в лице, с чувством какой-то злобности ответил, что она его обманула, и он жалеет даже, что помог ей в деле устройства ее мужа.

По уходе моем со службы, как я потом узнал, Распутин все-таки, хотя и не особенно часто, брал на себя предстательство по подобного рода делам; что же касается своего родного сына Дмитрия, то в виду последовавшего в ту пору запрещения принимать подлежащих призыву в санитарные учреждения, Распутин устроил его, по особому всеподданнейшему докладу, согласно ходатайства А. А. Вырубовой, санитаром в поезде императрицы, совершавшем рейсы на передовые позиции за ранеными.

[Просительницы от Распутина с ходатайством о материальной поддержке и о предоставлении мест. Неудавшаяся попытка Белецкого отказывать клиенткам Распутина. Непосредственное обращение просительниц к А. Н. Хвостову. Особые меры предосторожности, принятые Белецким для предотвращения скандальных похождений Распутина. Приглашение Комиссарова. Его прошлое. Вступление Белецкого в управление департаментом полиции.]

Второй сорт просительниц, осаждавших меня с первых же моих приемов и до ухода со службы с письмами от Распутина по поводу материальной поддержки и устройства их на место, не раз заставлял меня вспомнить вещие предсказания кн. Андроникова. На первых порах я, помогая денежно, давал рекомендации этим дамам в некоторые учреждения, возникшие в виду военных действий, но затем, наводя о них справки, начал получать такие неутешительные о них сведения, что мне приходилось почти всегда краснеть за рекомендованных мною лиц. Но случай с г-жей Л—ц окончательно меня убедил в необходимости в исполнении таковых просьб Распутина не итти далее материальной поддержки. Госпожа Л—ц, жена одного русского подданного, военного служащего, взятого германцами в плен, явилась ко мне с письмом Распутина, а затем он сам меня еще раз попросил за нее при личной явке. Переговорив с ней и дав ей денежную субсидию, я, исполняя ее желание, при второй ее явке дал ей, кроме того, рекомендательное письмо, заручившись согласием на принятие ее на должность в 90 руб. в месяц. Затем, имея в виду получать от нее в будущем сведения о Распутине, я обещал ей ежемесячно помогать. Но через некоторое время я узнал, что она успела себя скомпрометировать на месте своего служения подчеркиванием своей близости к Распутину, потом заболела и была помещена в женское отделение одной из лечебниц Красного Креста. Отсюда, вопреки правилам, она часто отлучалась в город, бывала у Распутина, возвращалась поздно, на замечания врача отвечала указанием на ее влиятельные знакомства и, наконец, сойдясь с заведывающей хозяйством, приняла Распутина несколько раз вне дозволенного для свидания времени, в комнате заведывающей в вечерние часы. Когда узнал об этом старший врач, то он так возмутился всем поведением госпожи Л—ц, что, удалив ее из больницы, имел в виду обо всем этом инциденте доложить Красному Кресту, по распоряжению коего г-жа Л—ц была положена в это лечебное заведение, как жена военнослужащего. Желая избежать такого нежелательного исхода дела и будучи глубоко возмущен всем поведением Л—ц, я внес дело в особое совещание о высылке ее; просил вице-директора департамента полиции П. К. Лерхе, в личное мне одолжение, отправиться к старшему врачу, сообщить ему о тех мерах, какие я предпринял в отношении этой дамы и передать ему мою покорнейшую просьбу не давать предположенное им дальнейшее направление всему этому происшествию. П. К. Лерхе не без труда выполнил это поручение, которое, бесспорно, в виду имени Распутина, не только дало бы тему для разговоров в управлении Красного Креста, но могло бы, быть может, быть доложено августейшей председательнице Креста, вдовствующей государыне. Когда я об этом сказал Распутину, то, хотя он внешним образом и не показал вида, что такой исход дела ему не нравится и даже объяснил, что он, по евангельской заповеди, посетил болящую, исполняя ее просьбу, но, тем не менее, взялся сам предупредить Л—ц о необходимости выезда ее из Петрограда, расспросив меня, где она имеет право жить, и просил об этом деле не говорить Вырубовой.

После этого случая я этим просительницам оказывал исключительно денежную помощь, не менее 100 руб., всякий раз, при выдаче, настойчиво советуя им в Петрограде не засиживаться. Письма Распутина с подобного рода просьбами, коими он меня заваливал, хранились у меня до его смерти, но после этого я их уничтожил, оставив у себя одно или два его письма к А. Н. Хвостову, которого он именовал «хвост», показывающие степень близкого доверия к нему Распутина. Чтобы вы могли судить о числе просительниц этого рода, прошу опросить Н. Н. Михайлова и Крупчанова, а затем К. Н. де-Лазари, прикомандированного ко мне из земского отдела, после назначения Н. Н. Михайлова членом совета, для исполнения секретарских обязанностей, но предупредив их о том, что я дал откровенные по делу Распутина показания, дабы они под влиянием личных добрых ко мне отношений не дали уклончивых ответов.

Просительницы эти, по внешнему виду, принадлежали к числу интеллигентных дам, имеющих то или другое положение в обществе, но находящихся или на временной, или на постоянной свободе от семейных обязательств и легко смотревших на жизнь и на моральные принципы; многие из них как бы гордились даже оказываемым им Распутиным вниманием и давали понять мне свою, хотя бы и временную, как я потом, в целях агентурных, разузнавал, близость к нему и то, что они познакомились у него, Распутина, с А. А. Вырубовой. Вначале эта психология для меня была непонятна, но затем, когда ко мне начали поступать из разных источников агентурные сведения и проверочные наблюдения Глобачева, Комиссарова, Мануйлова и других, я более уже не удивлялся, так как пришлось встречаться и с такими фактами, когда (я фамилий, из уважения к женской чести, не буду называть) занимающие видное положение в обществе, как например, одна княгиня из Москвы, одна из крупных величин в артистическом опереточном мире и другие, хорошо материально обеспеченные и никаких просьб к Распутину не имевшие, дамы из чувства не только любознательности, но и особого интереса к личности Распутина, сознательно искали знакомства с ним, зная, на что они идут.

Наконец, был третий, самый незначительный (я говорю по числу лиц, посылавшихся Распутиным ко мне) тип просительниц, которых не материальная нужда, а горе по любимым людям заставляло итти за письмами к Распутину. Но это горе Распутина не трогало, и я до сих пор не могу забыть одной женской драмы, разыгравшейся у меня в кабинете. На прием ко мне с письмом Распутина явилась прилично и скромно одетая дама, лет за 30, с просьбою помочь ей в деле возвращения из административной ссылки ее мужа, частного поверенного в К—ве, высланного, как она заявляла, в силу неправильной обрисовки его деятельности; при этом она сослалась на услуги, оказанные ее мужем местной монархической организации, где он состоял в числе членов. Но, по наведенной мною в департаменте полиции справке, сведений об этой высылке в делах департамента не имелось, и поэтому я не мог дать ей ответа, до получения срочно затребованных мною от местной администрации данных. Из полученного, затем, отзыва оказалось, что высылка состоялась в связи с обстоятельствами военного времени и не без оснований. Я передал тогда просительнице существо обвинения, явившегося причиною высылки ее мужа, заявил ей, что отмена распоряжения зависит не от министра внутренних дел, а от главнокомандующего и посоветовал ей к нему обратиться. Но она, а затем Распутин по телефону стали меня просить помочь в этом деле, и я пообещал снестись по этому делу с военным начальством. Получив потом отзыв об отклонении и этого ее ходатайства, я заявил просительнице, что далее я ничем не могу быть ей полезным и советовал ей уехать домой к детям и там ожидать окончания войны, как срока, заканчивающего высылку ее мужа; о некоторых особенностях отношений Распутина к просительницам я ее предупредил ранее. Но мой совет уехать из Петрограда на нее не подействовал; она все-таки осталась в Петрограде, питая какую-то надежду на благополучный исход ее ходатайства, хотя я и передал ей, что я и Распутину сообщил обо всех обстоятельствах дела ее мужа. Наконец, когда и после этого она пришла ко мне, я, видя несколько изменившийся тон ее уверенности в осуществлении ее просьбы, сказал ей положительно, что я в дальнейшем ничего для нее не могу сделать, и просил ее прекратить ее хождения ко мне. Тогда она истерически разрыдалась и, когда я ее немного успокоил, рассказала мне свою драму. Приехала она к Распутину, направленная к нему одним из знакомых мужа, взяв с собою бывшие у нее сбережения. Выдав Распутину, при неоднократных с ним переговорах по делу мужа, большую часть своих сбережений и заложив даже для жизни в Петрограде бывшие при ней драгоценные вещи, она настойчиво отклоняла всякие попытки Распутина фривольного свойства. Но он, тем не менее, ее не оставлял в покое и поддерживал все время в ней уверенность в благополучном при его поддержке исходе ее дела. После моего категорического отказа ей в дальнейших хлопотах за ее мужа, Распутин поставил ей ультиматум: или исполнить его требование, и тогда он попросит государя, и муж ее будет возвращен из ссылки, или же не показываться ему на глаза. Ни ее слезы, ни ее просьбы, по ее словам, ни упоминания ее о детях на него не подействовали, и он, пользуясь ее нервным в ту пору состоянием, несмотря на то, что в соседней комнате были посторонние, насильно овладел ею и затем уже несколько раз приезжал к ней в гостиницу, все время поддерживая в ней веру в исход дела, и взял от нее всеподданнейшее прошение. Затем Распутин сразу оборвал с ней знакомство и даже приказал ее не принимать, почему она, вспомнив о моих предупреждениях, явилась ко мне, не имея даже денег на обратный выезд. В искренности и правдивости ее рассказа я не сомневался, так как о ней имелись хорошие сведения, и сама она всем своим образом поведения и манерою держать себя не давала повода сомневаться в ее порядочности. Успокоив ее чем только мог, я ей посоветовал отправиться немедленно на родину, что она и сделала на другой день. Когда же я спросил Распутина, почему он ее не принял, то он, не вдаваясь в подробности, ответил, что она «дерзкая», и в силу этого он даже не передал государыне ее прошения на высочайшее имя. Прилегающая к столовой комната в квартире Распутина, где стояла его кровать (сам же он спал в последнее время на диване в столовой), куда никто, даже из близких, не имел права войти, пока он там находился с кем-либо, могла бы рассказать много подобных жизненных драм, в ней протекших. Наблюдение отмечало и такие слухи, когда оттуда в растрепанном виде выбегали с криками некоторые просительницы (из простолюдинок), ругаясь и отплевываясь, но их сейчас же старались успокоить и удалить из квартиры.