Чтение онлайн

Обращаясь к положению дел в Финляндии, кружок находил необходимость не изменять курса правительственной политики в этой области и стоял за неуклонное требование выполнения населением Финляндии наравне с жителями России натуральной и денежной на нужды войны повинности. Наконец, выслушав доклад кн. Оболенского об умалении власти высших на местах административных чинов, явившихся в период войны исполнительными лишь органами военного окружного начальства, зачастую идущего вразрез с начинаниями краевой администрации или директивами министерств, кружок признал нужным, в интересах объединения внутренней политики в лице министра внутренних дел, стремиться к урегулированию взаимоотношений местных административных органов гражданской и военной властей, не нарушая закона путем передоверия военною властью своих функций по военному положению гражданской власти и к установлению связи министра внутренних дел с высшими представителями окружной военной власти. Выносимые на этих частных совещаниях постановления передавались в форме пожеланий через особо избираемых каждый раз депутатов из видных представителей кружка председателю совета министров И. Л. Горемыкину, интересовавшемуся работами кружка и содействовавшему ему в его начинаниях, соответствующим министрам, принадлежавшим по своим политическим взглядам к правому направлению и, через Б. В. Штюрмера, гр. Фредериксу, которого Б. В. Штюрмер держал в курсе взглядов своего салона. Отражение взглядов этого кружка сказалось в некоторых правительственных мероприятиях того времени, в ревизионном объезде Галиции, в отпуске кредитов на поддержание православного духовенства в Галиции и на создание там церковно-приходских школ, в стремлении ввести деятельность союзных учреждений в рамки устава и пр.

Значение политического салона Б. В. Штюрмера не могло, конечно, не выдвинуть его имя, как политического деятеля, стоявшего настраже охраны монархических устоев, и его деятельность не могла не вызвать внимания к нему со стороны высоких сфер. Но, с другой стороны, мне было известно, что, несмотря на многие делаемые Б. В. Штюрмером до сего попытки вернуться к активной деятельности по министерству внутренних дел и даже поддержку, оказанную ему в этом отношении кн. Мещерским, выставлявшим его кандидатуру в последнее время на пост обер-прокурора св. синода, тем не менее, вопрос о привлечении его в состав кабинета оставался до сего времени открытым, хотя Б. В. Штюрмер и его жена в этот уже период и познакомились с Распутиным. Поэтому я подверг Мануйлова подробному опросу, каким образом прошла кандидатура Штюрмера, вполне сознавая ту роль, которую в данном деле должен был сыграть Манусевич-Мануйлов, давний знакомый, еще со времени исполнения Штюрмером должности директора департамента общих дел министерства внутренних дел, как самого Штюрмера и его супруги, так и сыновей Штюрмера, в особенности младшего — Владимира, которому Мануйлов оказал много услуг; в этом сознании меня укрепляло и то, что Штюрмер, как я хорошо знал, до сего времени с владыкой митрополитом Питиримом знаком не был и только по приезде владыки в Петроград обменялся с ним визитом. Тогда Мануйлов мне рассказал, что, будучи тесно связан нитями старых хороших отношений с семьею Штюрмера и зная о его давнишнем желании проникнуть к активной власти, он, пользуясь благорасположением к себе владыки митрополита Питирима, когда последний сообщил ему о недовольстве августейшей императрицы деятельностью И. Л. Горемыкина и о колебаниях в выборе ему преемника, позволил себе, видя затруднительное положение владыки, еще недостаточно вошедшего в курс петроградской политической жизни, рекомендовать его вниманию Б. В. Штюрмера, выставив в его пользу все те доводы, которые он привел мне, и ручаясь за него, как за человека, который в своей программной деятельности будет держаться советов владыки, направленных к обеспечению интересов трона. Владыка заинтересовался личностью Б. В. Штюрмера, виделся с ним и после нескольких разговоров, оставивших на него хорошее впечатление, решил рекомендовать его вниманию императрицы, А. А. Вырубовой и Распутина. После этого он, Мануйлов, очень подробно, по просьбе Штюрмера, поговорил с Распутиным, которому и до того неоднократно оттенял значение услуг, оказываемых Штюрмером правому делу. Когда Распутин, посоветовавшись с владыкой, решил поддержать своим влиянием во дворце Штюрмера и высказал пожелание с ним поближе сойтись, но так, чтобы об этом никто не знал, то Мануйлов условился со Штюрмером и Распутиным назначить его свидание на квартире у своей знакомой г-жи Лерма; свидание это должно было состояться в день моего разговора с Мануйловым. Когда же я Мануйлову сделал упрек в том, что он держал от меня в секрете все свои предположения о Штюрмере и не содействовал видам А. Н. Хвостова, то на это Мануйлов, извинившись, ответил мне, что не верит А. Н. Хвостову и его расположению ко мне, имея к тому много причин, и что мне лично будет гораздо лучше при Штюрмере, который относится ко мне с большим доверием и расположением, надеется, что и ему, в случае его назначения, я буду помогать, исполнит все мои пожелания в смысле моего служебного обеспечения и даже рад был бы со мною лично теперь же по этому поводу поговорить и просить моего содействия к его назначению.

Такой оборот дела явился для меня неожиданным выходом из создавшегося тупика в деле планов А. Н. Хвостова относительно Распутина, так как А. Н. Хвостов, как мне казалось, должен будет не только временно отвлечь свое внимание от Распутина, дабы пережить свое разочарование в неисполнении своих карьерных надежд, но даже постараться снова войти в близкое с ним сближение, так как из этого назначения Штюрмера для него должно было стать очевидным, что он еще не вполне заручился прочным к себе доверием со стороны императрицы. Затем, зная Б. В. Штюрмера и его давнишние симпатии к ведомству министерства внутренних дел и стремление вернуться в него, я хорошо понимал, что Б. В. Штюрмер не примирится с ролью премьера без реальной власти и, как ближайший и любимый сотрудник Плеве, знавший, какими тайниками осведомленности и полнотою власти владеет министр внутренних дел, бесспорно приложит все усилия к получению еще и портфеля министра внутренних дел. Поэтому я предвидел борьбу Штюрмера с А. Н. Хвостовым и, оценивая соотношение сил, видел перевес на стороне Штюрмера, имевшего большие и влиятельные знакомства, хорошо знавшего прошлое министерства внутренних дел, в составе чинов которого у него было много знакомых, могущих снабжать его необходимыми ему сведениями, заручившегося влиятельной поддержкой владыки, который после упомянутого мною случая с недоверием относился к А. Н. Хвостову, и искушенного опытом жизни человека. В виду этого я решил выждать дальнейших событий. Но, вместе с тем, отклонив предложение Штюрмера с ним видеться в этот период, я поручил Мануйлову передать Штюрмеру, что я ценю его расположение к себе, буду способствовать его упрочению и держать его в курсе всех данных, мною получаемых по разного рода вопросам, и надеюсь, что и он, с своей стороны, будет дарить меня своим вниманием; затем я попросил Мануйлова все время меня посвящать в подробности прохождения кандидатуры Штюрмера. Помимо этого я вызвал к себе ген. Глобачева и поручил ему проверить точно, путем наблюдения, состоится ли на квартире Лерма указанное мне Мануйловым свидание Штюрмера с Распутиным. Не желая скрывать от А. Н. Хвостова провал его кандидатуры на пост премьера, я доложил ему о предстоящем назначении Штюрмера и о той роли, какую сыграли в этом деле владыка митрополит, Распутин и Мануйлов.

Когда я об этом передал Хвостову, он снова начал обвинять меня в моем излишнем доверии к Мануйлову, припомнил мне преждевременный выпуск Пеца, которым мы могли держать в своих руках Мануйлова, и указал мне, что если бы я своевременно устранил Распутина, то все бы планы его были осуществлены. Это меня задело; я, в свою очередь, дал понять Хвостову, что он сам виноват как в своем поведении с митрополитом, так и относительно Распутина, последствием чего и явилось их недоверие к нему, так как даже с исчезновением Распутина влияние и значение владыки увеличилось бы; при этом я добавил, что раз у него явилось чувство недоверия ко мне, то я дальше оставаться на службе не считаю себя вправе и прошу его только об одном, устроить мне обратное возвращение в тот же департамент сената, где я был, что ему легко сделать при его родстве с министром юстиции. А. Н. Хвостов начал меня успокаивать, говоря, что он дорожит моим сотрудничеством и что если это известие несколько его вывело из равновесия, то я должен понять его душевное состояние. Хотя с внешней стороны после этого А. Н. Хвостов и старался взять старый тон в разговоре со мною, но с этого момента наши отношения определились.

На другой день Глобачев мне доложил что, действительно, в указанный мною час свидание Распутина с Штюрмером состоялось, и спросил меня, отметить ли его в филерной сводке, на что ему дал утвердительный ответ, желая этим путем закрепить этот факт. Затем пришел ко мне Мануйлов и рассказал, что свидание привело к благоприятному результату начатое им дело; Штюрмер просил Распутина оказать ему поддержку своим за него предстательством пред императрицей и государем, интересам которых он будет служить со всею своею преданностью, обещал с своей стороны, советоваться с ним, Распутиным, по делам, имеющим важное значение для трона, и просил его верить, что он, Распутин, всегда будет иметь в его лице друга, который будет итти навстречу всем его пожеланиям; после этого они расцеловались, и, прощаясь, Распутин добавил, что надо обдумать, как бы лучше провести это дело у государя. Штюрмер, по словам Мануйлова, зашел затем к нему на квартиру, был в восторге от благополучного исхода дела, сердечно благодарил Мануйлова за его поддержку, расцеловался с ним и заверил его, что он отнесется к нему, если осуществится его назначение, как к родному сыну, и устроит его согласно его пожеланий. Результатом всех дальнейших свиданий с владыкой, поездки последнего к императрице и предварительного выезда в Царское Село Распутина явилась необходимость поездки митрополита в ставку, под видом его доклада по св. синоду для проведения, дополнительно к письмам императрицы и Распутина, кандидатуры Штюрмера, о чем меня поставил в известность Мануйлов, предупредив, чтобы я не обнаружил владыке мою осведомленность во всем ходе этого дела. Действительно, после получения из ставки согласия государя на прием владыки, последний по телефону обратился ко мне с просьбой об устройстве ему особого вагона для его служебного выезда в ставку, о выдаче пропускных разрешительных свидетельств лицам, его сопровождавшим в этой поездке, и о принятии мер к благополучному его проследованию и к обратному возвращению в Петроград, а затем пришли ко мне лаврский архимандрит и секретарь митрополита для получения пропускных свидетельств.

Желая подчеркнуть свое внимание к владыке, я поручил одному из жандармских железнодорожных офицеров сопровождать с нижними чинами владыку в дороге, дал ряд телеграфных распоряжений по линии проезда и в Могилев не только жандармским чинам, но губернатору и преосвященному Константину о времени приезда владыки, и поставил об этом в известность Воейкова. Затем сам, в день отъезда владыки, прибыл на вокзал для провода его, спросил у него, всем ли он доволен. В разговоре со мною владыка, не открывая мне фамилии, спросил, не вызовет ли каких-нибудь разговоров замена Горемыкина лицом с иностранной фамилией, на что я ответил владыке уклончиво в том, приблизительно, смысле, что в данном случае имеет значение не фамилия, а личность и деятельность заместителя Горемыкина. Обо всем этом я в подробностях передал А. Н. Хвостову; не знаю, принял ли он и какие меры к парализованию влияния владыки, но все-таки эта поездка, вне всяких разговоров об имени Штюрмера, вызвала сама по себе много шума; Воейков, как мне потом передавали, к этому приезду владыки отнесся несколько враждебно. Но тем не менее, из того же источника — Мануйлова — я узнал, что государь был с владыкой внимателен, и что вопрос о смене премьера будет решон по возвращении государя в Петроград.

Действительно, когда его величество прибыл в Царское Село, то Мануйлов, по возвращении Распутина из дворца, узнал от него о согласии государя на назначение Штюрмера и о назначении Штюрмеру аудиенции для переговоров по этому поводу, передал об этом мне, а я сообщил А. Н. Хвостову. Затем, жалея И. Л. Горемыкина и желая дать ему возможность самому предупредить неожиданность ухода с поста, я поехал к нему и, прося держать в тайне от Штюрмера, сообщил ему о назначении последнего, не указывая ни источников моей осведомленности, ни подробностей проведения кандидатуры Штюрмера. К этому моему сообщению И. Л. Горемыкин отнесся с большим недоверием, сказав мне, что я введен в заблуждение, так как он не имеет никаких поводов сомневаться в доверии к нему августейших особ, что в тот день, на который я ему сказал, ему назначен государем официальный доклад по вопросам, по которым он получил от его величества особые директивы; при этом, касаясь Б. В. Штюрмера, И. Л. Горемыкин сообщил мне, что он с ним в старых дружеских отношениях, что Штюрмер вместе с женою, особенно за последний период, сблизились с ним и почти ежедневно у него бывают и что желания Б. В. Штюрмера далее получения должности обер-прокурора св. синода не идут, о чем сам Штюрмер поставил его в известность, прося его поддержки. На это я посоветовал И. Л. Горемыкину послать кого-нибудь на вокзал ко времени отъезда Штюрмера в Царское Село и затем проверить, прав ли я.

На другой день, в 3 часа, Штюрмер был принят государем и вернулся премьером, а Горемыкин был в 5 ч. с докладом, который длился не более 20 минут, и вернулся домой, узнав уже лично от государя о своем уходе. Когда я на другой день утром, по опубликовании соответствующих указов, заехал к И. Л. Горемыкину, то мне грустно было видеть, насколько тяжело было ему перенести этот удар. Кн. Андроников к уходу Горемыкина отнесся с большим сожалением, что и высказал мне, позвонив ко мне по телефону, но тут же добавил, что Горемыкин сам виноват в этом, потому что во многом не хотел следовать его советам. Затем князь, зная о доброжелательном отношении ко мне Штюрмера, просил меня, в личное одолжение, устроить ему особый прием у Штюрмера, заранее ознакомив Штюрмера с значением его как человека, могущего быть Штюрмеру полезным, в виду его большой осведомленности и знакомства, — что я и исполнил, передав князю о времени представления его Штюрмеру вне общего приема. Кн. Андроников остался доволен знаками внимания, оказанными ему Штюрмером и благодарил меня.

[Штюрмер благодарит Белецкого за благожелательное отношение к его назначению. «Вступные деньги» Распутину и секретарю Питирима. Назначение Манасевича-Мануйлова. Мануйлов налаживает канцелярию Распутина и выдвигает кандидатуру полк. Резанова на пост директора департамента полиции. Желание Мануйлова занять пост заграничного представителя департамента. Намерение Штюрмера сместить А. Н. Хвостова и контр-интрига Хвостова. Карьера Гурлянда и роль его при Штюрмере. Изменение отношений А. Н. Хвостова и Белецкого. Продолжение их совместных поездок к Распутину.]

Как только Штюрмер был назначен, то он попросил меня к себе, принял меня самым любезным образом, расцеловался, поблагодарил меня за проявленное мною благожелательное отношение к его назначению, просил меня неослабно держать его в курсе всех получаемых мною сведений как служебного характера, так и частных, представлять ему данные о думских настроениях, продолжать политику доброжелательства к Распутину, одобрил меры, принятые мною в отношении охраны Распутина и в предупреждение возможности публичных его выступлений заявил, что с владыкой, А. А. Вырубовой и императрицей он будет сам поддерживать непрерывные отношения, спросил сколько мы дали вступных денег Распутину и секретарю владыки митрополита, и узнав, что Распутину мы дали вначале по 1.500 руб. каждый и секретарю 300 р., сообщил мне, что пока еще ему неудобно обращаться за справками к Лодыженскому, не приняв должности от Горемыкина, о безотчетных кредитах, находящихся в распоряжении председателя, в виду чего я предложил ему взять из нашего фонда необходимую ему на первых порах сумму и затем, с ведома А. Н. Хвостова, передал Штюрмеру, согласно его желанию, на следующий день 2.000 р. Затем Штюрмер попросил до его переезда в служебную квартиру дать ему курьеров и согласился на мое предложение командировать ему отдельного охранного офицера с особой филерской командой, чтобы, пока не выедет из служебного помещения Горемыкин, не лишать последнего той обстановки, которая заведена в доме председателя, что мною и было исполнено сейчас же путем распоряжения, отданного ген. Глобачеву. Потом Штюрмер расспросил меня, какие обязанности нес при мне Мануйлов, и, выслушав мой доклад по этому поводу, сказал мне, что он хотел бы что-нибудь сделать для Мануйлова. Вследствие этого я предложил ему увеличить Мануйлову получаемый им от меня денежный отпуск, указав на то, что Мануйлов, видимо, будет обслуживать и его, Штюрмера, имеющимися у него сведениями как из редакции «Вечернего» и «Нового Времени», так, в особенности, о всем том, что касается митрополита и Распутина; но я при этом высказался против желания Штюрмера привлечь Мануйлова на государственную службу и даже затем, при свидании с Мануйловым, лично отговаривал его от этого, указывая, что этим путем он ставит себя в зависимое от Штюрмера положение, а при шаткости министерских карьер может лишиться частного заработка, дававшего ему, по словам Мануйлова, до 18 тыс. руб. в год. Хотя впоследствии назначение Мануйлова состоялось по настоянию самого Мануйлова, в силу просьбы Штюрмера к А. Н. Хвостову, лично отдавшему приказ по департаменту общих дел о причислении Мануйлова к министерству с откомандированием в распоряжение председателя совета, но я и после этого указал Мануйлову, в присутствии Комиссарова, что он сделал в этом отношении ошибку, так как этим вооружил против себя всю секретарскую часть председателя совета. В заключение Штюрмер просил меня посещать его, в особенности на первое время, как можно чаще, охраняя его интересы и, еще раз поблагодарив меня, заявил, что он, в свою очередь, приложит все усилия служебно меня обеспечить, согласно моему желанию, о чем ему сообщил Мануйлов, которого он просил передать мне об этом. Действительно, Мануйлов, накануне назначения Штюрмера, мне сказал, что Штюрмер проведет меня в члены государственного совета с оставлением товарищем министра внутренних дел.

Мануйлов с первых же дней вступил в исполнение секретарских обязанностей при Штюрмере, всюду его сопровождал на служебном автомобиле, умел за этот период проникнуть в дом А. А. Вырубовой, завел пишущую машинку и переписчицу на квартире Распутина, что доставило большое удовольствие Распутину, и установил регулярное сношение Распутина с А. А. Вырубовой путем посылки ей, преимущественно через кого-нибудь из домашних Распутина, чаще всего через сестру милосердия Акилину, написанных на машинке, под диктовку Мануйлова, всякого рода сообщений в интересах Штюрмера и владыки, под коими Распутин, ставя наверху знак

, расписывался. Эта форма докладов нравилась и во дворце, как передавал мне Мануйлов, и императрица некоторые из них посылала в ставку государю. Свое значение при Штюрмере Мануйлов сумел, где нужно, соответствующим образом муссировать, заручился согласием редакторов двух названных газет оставить его у себя на службе, вошел в самые близкие отношения с гр. Боргом [*] и утром, переговорив с Распутиным или с Акилиной, приняв затем Осипенко, которого совершенно подавил своим авторитетом, и гр. Борга, — был в курсе всех новостей и по телефону передавал мне то, что находил, конечно, возможным мне сообщать, а затем, как мне говорил Комиссаров, заезжавший к нему по моей просьбе, делал приемы у себя просителей.