Чтение онлайн

Роль и значение в особенности этого общества была широко очерчена в «Торгово-промышленной газете» еще в 1905–1906 г.; она разоблачала деятельность этого и подобного рода пароходных предприятий, работавших в водах, омывающих Прибалтийский край, не столько с коммерческими, сколько с стратегическими и обследовательными в интересах Германии целями. В виду всех этих причин, попытки Мясоедова вернуться в корпус оканчивались неудачей. Вследствие этого Мясоедов, не оставляя своего желания снова вступить в состав офицеров русской армии, как мне передавали, сблизился заграницей с супругой Сухомлинова, на почве оказания ей услуг, а затем и с ним самим во время лечения их на водах, сумел войти к ним в особое доверие и при приезде в Россию стал часто бывать у Сухомлиновых, в виду чего, когда он выразил желание поступить в генеральный штаб для борьбы с контр-шпионажем, Сухомлинов изъявил свое согласие и, получив ответ от министерства внутренних дел, в общих чертах дающий неодобрительный отзыв о Мясоедове, лично обратился к министру внутренних дел А. А. Макарову с просьбой пересмотреть это дело. Когда А. А. Макарову была представлена мною в подробностях вся справка о Мясоедове, то он поручил мне отправиться к Сухомлинову и подробно с нею его ознакомить. Так как в этой справке явных улик, изобличающих Мясоедова как лица, служащего интересам иностранной державы, не было, а было выставлено лишь много косвенных соображений, внушающих подозрение к нему, то Сухомлинов, узнав от меня, что эту справку составлял заведующий политическим отделом департамента полиции полк. Еремин, которого ген. Сухомлинов хорошо знал еще по Киеву во время службы Еремина в должности начальника киевского охранного отделения в дни революции, просил меня поручить полк. Еремину прийти к нему со всеми подлинными переписками, относящимися к делу Мясоедова.

Просмотрев все представленные Ереминым дела и выслушав доклад последнего об опасности допуска Мясоедова к делам особо секретного свойства генерального штаба, Сухомлинов, тем не менее, остался при своем первоначальном решении, и приказ о прикомандировании Мясоедова к генеральному штабу по отделу о контр-разведке (наименования должности точно не помню) через некоторое время состоялся. После этого Мясоедов явился ко мне и дал мне понять, что хотя департамент полиции и чинил ему препятствия к его назначению, но, тем не менее, этим самым только укрепил доверие к нему со стороны ген. Сухомлинова, давшего ему такое ответственное поручение, и просил меня допустить его к делам секретного свойства по политическому отделу для ознакомления с данными, могущими быть ему полезными в новой его должности. Получив от меня ответ, что все из интересующей его области департамент полиции, от имени министра внутренних дел, сообщает особо секретными письмами министру военному, Мясоедов, тем не менее, просил меня о разрешении, от поры до времени, заходить в особый отдел департамента полиции для наведения или проверки необходимых ему справок или для личного ознакомления с переписками, сославшись на то, что, в данном случае, эта просьба исходит не от него, а военного министра. Хотя военный министр потом попросил министра внутренних дел оказывать в этом отношении содействие полк. Мясоедову, но министр внутренних дел, которому я передал о своем опасении допуска Мясоедова к делам политического отдела, поручил мне продолжать старую систему сношения по делам о контр-шпионаже с министром военным, и поэтому я, переговорив с полк. Ереминым и Виссарионовым, установил, чтобы во время заходов к Еремину полк. Мясоедова, Еремин в вежливой форме, не обижая его, узнав о существе его просьб для последующего затем, если в департаменте полиции имеются сведения, сообщения начальнику генерального штаба или военному министру, отговаривался неимением в распоряжении департамента этих данных. С своей стороны и ген. Поливанов принял, как мне известно было из наведенной мною справки, ту же систему недопуска Мясоедова к делам и планам особо важного значения в деле обороны по генеральному штабу, что вызвало, по жалобе Мясоедова, личное вмешательство ген. Сухомлинова и, если я не ошибаюсь, изменение, по его приказанию, заведенного ранее в этой области порядка в выделении известной группы дел в личное заведывание полк. Мясоедова, под его, министра, руководством.

После выступления А. И. Гучкова против Сухомлинова, вместе с тем, и по поводу приглашения последним на службу полк. Мясоедова и разоблачающей деятельность Мясоедова статьи Б. Суворина в «Вечернем Времени», Мясоедов принужден был уйти в действующую армию в отряд ген. Ренненкампфа, я точно не знаю, но слышал, что это назначение состоялось, будто бы, помимо Сухомлинова, по просьбе его жены, о чем даже не знал сам Сухомлинов, но я этому не верил, зная лично расположение к Мясоедову ген. Сухомлинова; со слов же Ренненкампфа, который считал Сухомлинова виновником в его отозвании от командования в действующей армии, знаю, что Ренненкампф, знакомству которого с А. И. Гучковым Сухомлинов придавал особое значение, при явке к нему полк. Мясоедова был очень удивлен этому назначению, зная историю Мясоедова и со слов Поливанова, и А. И. Гучкова, и поэтому все время относился к нему подозрительно, следил за ним, а затем поставил к нему агентуру, пользуясь указаниями полк. Ерандакова, заместившего Мясоедова при штабе. Наконец, во время моего посещения ген. Сухомлинова после его ухода, Сухомлинов, после повешения Мясоедова, мне передавал, что один из военных судей, его знакомый (фамилии не сообщил) ему писал о вынесенном им от судебного материала впечатлении о недостаточности, якобы, улик, послуживших к обвинению Мясоедова по ст. 1084 [*] .

Чтобы понять существо дел, которыми заведывал полк. Мясоедов, я оттеняю, что его заместитель, полк. Ерандаков, до выхода его из состава корпуса жандармов, состоя в прикомандировании к военному министру, лично только ген. Джунковскому и мне докладывал о существе поручений, даваемых ему ген. Сухомлиновым, сущность которых, главным образом, сводилась к шпионажу посольскому в самой широкой его постановке вплоть до ознакомления с курьерскими портфелями. Эта область обследования, действительно, была поставлена Ерандаковым образцово, но стоила многих денег, в частности же Ерандаков, по поручению Сухомлинова, ставил наблюдение за высшими чинами военного министерства и лицами, коих ген. Сухомлинов заподозревал в их недоброжелательстве к нему.

Перехожу далее. Затем, когда я ушел из департамента полиции, я изредка заходил с визитами к Сухомлинову, или, вернее сказать, к его жене, а после его падения, будучи ему обязан принятием брата в Медицинскую академию, не счел себя вправе прекратить знакомство с человеком, над которым стряслось горе, и был у него до его заключения в крепость два раза. После этого я у Сухомлинова не был. До заключения его, Сухомлинова, в крепость я о ценности обвинительного против него материала не знал, так как с первых же дней войны, по высочайше утвержденной инструкции по контр-шпионажу министерство внутренних дел и его органы не имели права вмешиваться в эту область по собственной инициативе и должны были, в случае поступления сведений по этому предмету, немедленно передавать их органам контр-разведки и исполнять только их поручения; даже офицеры корпуса жандармов, откомандированные в контр-разведочные отделы, были изолированы от влияния на них департамента полиции и штаба корпуса жандармов. Кроме того, мне было известно, что тогдашний помощник военного министра ген. Беляев бывал у Сухомлинова, как равно и некоторые другие из высших чинов военного министерства, а также я знал, что министр двора гр. Фредерикс, ген. Воейков, ген.-адъютант Максимович и некоторые другие из придворных лиц продолжали относиться к ген. Сухомлинову с прежним благорасположением, не веря, чтобы он мог быть сознательным изменником родины.

Зная характер Сухомлинова и, некоторым образом, порабощение его женою, я допускал возможность, что он, по просьбе жены, мог оказывать доверие лицам, преследовавшим и цели шпионажа, так как супруга ген. Сухомлинова была, с моей точки зрения, неразборчива в изыскании средств для фонда, обслуживавшего все организации, созданные ею в широких размерах в связи с военными обстоятельствами, и зачастую знакомилась и оказывала внимание почти незнакомым ей лицам, прибегавшим путем благотворительных взносов к ее влиянию и поддержке в преследовании личных выгод. Затем, в первое мое посещение Сухомлинова, он показал мне письмо, лично написанное ему самим государем, в котором его величество в очень доброжелательных выражениях изъявлял свое прежнее доверие Сухомлинову, свою благодарность за его службу и свое сожаление, что только напор общественных требований заставил его, государя, с ним расстаться.

Во второе же мое посещение, когда я его спросил про Думбадзе, после суда над последним, о том, как он, ген. Сухомлинов, мог быть так доверчив к нему, что даже привлек его к изданию книги о заслугах своих и жены во время войны и приблизил его к себе, Сухомлинов мне сказал, что Думбадзе был его агентом, лично ему известным и что он посылал его в период войны в Германию с секретным поручением с высочайшего согласия, о чем имеются следы в делах военного министерства, где по этому поводу составлялся всеподданнейший доклад, и что если Думбадзе превысил свои полномочия, хотя он этого и не знает, то, в таком случае, он действовал помимо его, Сухомлинова, указаний. Одно впечатление я вынес из разговоров с Сухомлиновым, что его волновало обвинение в неподготовленности армии к войне, потому что он мне жаловался на верховную ставку (при в. к. Николае Николаевиче), предъявляющую к нему непомерные требования как в смысле увеличения комплекта армии, так и боевого ее снаряжения, вызывавшие с его стороны даже обращения на них августейшего внимания, и намекал мне довольно ясно, что в подрядном по артиллерийским заказам деле военное министерство было стеснено вмешательством в. к. Сергея Михайловича.

У меня лично в этом вопросе, насколько я знал обстановку того времени, сложилось убеждение, что ген. Сухомлинов не предусмотрел возможности войны в той затяжной форме, в какую она вылилась, и в своем распоряжении не имел данных о замыслах и силах противника.

В этот период времени, когда я был у Сухомлинова, несмотря на влиятельные связи его лично к указанным мною выше лицам, пользовавшимся доверием государя, особого вмешательства в ход судебного расследования не было, хотя, как мне передавали чины судебного ведомства, доклады о данных расследования государю министром А. А. Хвостовым делались неоднократно по высочайшим требованиям. Отношение к супруге ген. Сухомлинова со стороны императрицы и А. А. Вырубовой было, под влиянием отчасти и интриг Андроникова, недоброжелательное, и как сам Сухомлинов, так и его жена, за мой служебный период времени, с Распутиным знакомы не были, что же касается наблюдения за женою ген. Сухомлинова, то оно состоялось уже не по моему, а ген. Климовича распоряжению. Наблюдение это в скорости женою Сухомлинова было обнаружено, так как, видимо, было неумело организовано, потому что она, заметив проследку филера за собой, пригласила его в свой автомобиль и лично доставила ген. Климовичу, что мне потом передавал сам Климович, придерживавшийся того же, как и я, взгляда на Сухомлинова, и я посоветовал Климовичу осуществить наблюдение за нею более умело.

В этот период времени я часто отлучался из Петрограда и начала сближения Сухомлиновых с Распутиным не знаю. Но думаю, что сгустившиеся над ними тучи заставили их прибегнуть к той оси, на которой вращались в ту пору судьбы России — к Распутину, и, как только они нашли способ заручиться его особым к ним расположением, положение дела Сухомлинова и отношение высоких сфер к чете Сухомлиновых резко изменилось, и супруге Сухомлинова было обещано оказание содействия в деле ее мужа. Так как министр юстиции А. А. Хвостов, несмотря на все обращенные к нему просьбы Сухомлиновой и влияния на него со стороны многих лиц, в том числе и Б. В. Штюрмера, не шел ни на какие компромиссы в деле Сухомлинова и даже отклонил ходатайство Сухомлиновой об изменении меры пресечения относительно ее мужа, хотя медицинское свидетельство и показывало болезненное состояние здоровья последнего, то, под влиянием Распутина, положение А. А. Хвостова сильно пошатнулось, тем более, что Штюрмер, в лице А. А. Хвостова, видел друга Горемыкина, и, как мне говорил Распутин, в направлении дела Сухомлинова все время обвинял исключительно А. А. Хвостова. Поэтому, хотя государь и исполнил просьбу Штюрмера о замене А. А. Хвостова на посту министра юстиции А. А. Макаровым, но, тем не менее, относясь лично к А. А. Хвостову с доверием и не желая, чтобы в факте ухода в государственный совет А. Н. Хвостова [*] видело общественное мнение немилость к А. А. Хвостову за дело Сухомлинова, дал А. А. Хвостову другое, неожиданное для Штюрмера назначение. Штюрмер проводил кандидатуру А. А. Макарова секретно от Распутина и от двора, потому что к Макарову и А. А. Вырубова, и Распутин, и императрица относились с предубеждением, как я уже показывал ранее, за письма Распутина, представленные Макарову Родионовым и переданные им, в мое директорство, государю. За это Штюрмер и сам был наказан переводом в министры иностранных дел, после ухода, по его же настоянию, Сазонова.

Распутин в это время был недоволен Штюрмером, ибо он, хотя и передавал через фрейлину Никитину свои письма и прошения Штюрмеру, но последний или не считался с ним, или замедлял по ним исполнение, а Мануйлов, интригуя против Никитиной, еще более возбуждал недовольство Распутина, которое Распутин перенес не на Никитину, а на Штюрмера, веря в этом отношении больше оценке Симановича, чем Мануйлова. Дело дошло до того, что, как мне передавал Мануйлов, а затем подтвердил и Распутин, последний вызвал к телефону Штюрмера и в самой непозволительной резкой форме потребовал исполнения прошения по департаменту общих дел, когда же Штюрмер начал говорить, что он исполнит только некоторые из этих просьб, то Распутин не только настоял на исполнении всех, но еще надбавил новые прошения. Хотя после этого Штюрмер стал чаще встречаться с Распутиным в помещении Никитиной в Петропавловской крепости, но раз зароненное подозрение сделало свое дело, и об изменившемся отношении Штюрмера к Распутину стало известным во дворце, и в переводе его на пост министра иностранных дел я лично видел первое предостережение ему, как смотрел на это и ген. Климович, беседовавший со мною по этому поводу, как я показывал, уже на Кавказе.

Если Штюрмер предполагал, что он, находясь в хороших отношениях с А. А. Макаровым, может повлиять на последнего в смысле изменения министерством юстиции взгляда на ход следствия по делу Сухомлинова, то он в этом глубоко ошибся, так как Макаров в отношении этого дела следовал политике своего предшественника А. А. Хвостова. Когда я вернулся осенью в Петроград и встретился в воскресение у Распутина с Вырубовой, то как Распутин, так и она выразили свое неудовольствие по поводу того, что А. А. Макаров не желает итти навстречу пожеланию императрицы в деле изменения меры пресечения относительно Сухомлинова, хотя и имеет в своих руках доказательства болезненного состояния последнего и просили меня по этому поводу поговорить с Макаровым. Будучи вслед за этим с визитом у Макарова, я передал ему просьбу Вырубовой и узнал от него, что он, в интересах государя, оберегая его имя, не считает себя в праве вмешиваться в следственные действия сенатора Кузьмина, о чем он, Макаров, и докладывал уже его величеству. При этом Макаров, не посвящая меня в существо улик, добытых дознанием, так как я его об этом и не спрашивал, добавил, что все меры к ускорению окончания следствия по этому делу сенатором Кузьминым приняты.