Чтение онлайн

Другой важнейшей силой в эпоху поздней империи являлась имперская бюрократия (часто ее представителей называли palatini, от palatium, лат. «дворец»). Хотя чиновники не обладали военной властью, доступной высшим военачальникам, они контролировали финансы, процесс принятия законов и их проведения в жизнь, и ни один имперский режим не может функционировать без их активного участия. Представители бюрократии всегда окружали императора и всегда пользовались огромным влиянием. В эпоху ранней империи особенно боялись императорских вольноотпущенников. Что было новым во времена поздней империи, так это размеры бюрократического аппарата. В конце 249 г. на всю империю имелось всего 250 высших чиновников. К 400 г., всего 150 лет спустя, их насчитывалось уже шесть тысяч. Большинство их работало в главных императорских резиденциях, откуда можно было вести наблюдение за ключевыми участками границы, т. е. не в Риме, но, в зависимости от того, какой император имелся в виду: в Трире и/или Милане, если речь шла о Рейне, в Сирмии или — все чаще — в Константинополе применительно к Дунаю и Антиохии для Востока. И отныне не римский сенат, а командующие comitatenses, находившиеся на главных участках границы, и представители высшей бюрократии, пребывавшие в центрах, откуда эти участки управлялись, решали судьбу Римской державы {28} .

Императорский престол передавался по династическому принципу, но только в том случае, если имелся подходящий кандидат, который мог договориться с полководцами и высшими чиновниками. Например, император Иовиан оставил на момент своей смерти в 364 г. маленького сына, которого отстранили от престола и вместо него провозгласили императором Валентиниана; в 378 г. не имевший родственных связей с правителем Феодосий I был облечен в императорский пурпур, поскольку, хотя оба сына Валентиниана I уже были провозглашены императорами, младший из них, Валентиниан II, был еще слишком юн, чтобы осуществлять реальное управление Востоком. Это было также время разрыва династической преемственности. К 363–364 гг. династия Константина пресеклась, что побудило высших военачальников и представителей бюрократии договариваться о возможных кандидатах в наследники. На практике армейские офицеры стремились оставить выбор за собой, как в случае с Иовианом в 363 г., а затем после его преждевременной кончины в 364 г. за Валентинианом, но высокопоставленные чиновники также участвовали в процессе и вполне могли предложить свою цену за власть. При выдвижении кандидатуры Иовиана на императорский престол в 363 г. чиновника с тем же именем завалили камнями в сухом колодце, поскольку он представлял потенциальную угрозу, а в 371 г. старший нотарий по имени Теодор был казнен за участие в заговоре против брата Валентиниана I, Валента. Заговор включал в себя гадания, во время которых Феодор и его друзья хотели узнать имя следующего императора. В результате появились буквы Ф-Е-О-Д, но здесь заговорщики прекратили вопрошание и открыли бутылку фалернского, одного из наиболее дорогих вин античности. Если бы они продолжили, то избавились бы отложных надежд и мучительной смерти, поскольку преемником Валента стал Феодосий {29} .

Такое сочетание политических и материальных факторов привело к важным изменениям в географии власти. Вследствие этого армия, императоры и чиновники покинули Италию. Данный процесс позволяет понять, почему теперь сильнее, чем когда-либо, возникла нужда более чем в одном императоре. В административном отношении Антиохия или Константинополь находились слишком далеко от Рейна, а Трир или Милан — от Востока, чтобы один император мог обеспечивать эффективный контроль над этими тремя ключевыми отрезками границы. С политической же точки зрения одного центра распределения различных милостей было недостаточно, чтобы все высшие армейские командиры и верхушка бюрократии оставались настолько довольны, чтобы это позволило предотвратить узурпацию. Каждая из трех главных армейских группировок требовала честного внесения жалованья, выдававшегося им ежегодно в золоте в относительно малом количестве, и более крупных выплат в круглые годовщины вступления императора на престол (тех самых quinquellalia, ради чего Симмах ехал на север). Офицеры этих группировок любили всяческие отличия и повышения, не говоря уже о приглашениях на пиры, с которыми было связано присутствие императора. То же самое можно сказать и о штатских. Императорский режим не мог позволить себе изливать свои милости только на столицу, ибо слишком многие важные персоны оказались бы обойдены. В IV в. с этой политической необходимостью в целом смирились, и когда император пытался править единолично сколь-либо долгое время, это обычно приводило к смуте. В конце IV в. Феодосий I обосновался в Константинополе и исходя из династических интересов (он хотел, чтобы оба его сына унаследовали каждый свою часть империи) отказался назначать человека, который представлял бы его на Западе. В результате он столкнулся с шумным недовольством, появились опасные узурпаторы, получившие значительную поддержку среди чиновников и военных, которые сочли, что они лишаются своей доли при дележе имперского «пирога».

Трудности, с которыми столкнулся Рим в политических и административных вопросах, не являлись неожиданностью. Еще в I–II вв. императоры все больше времени проводили в поездках, а иногда у них появлялись коллеги-императоры, помогавшие им справляться с постоянно нараставшими проблемами {30} . Между 161 и 169 г. Луций Вер был вторым августом вместе с Марком Аврелием. В IV в. лучшие дни республики, когда различные группировки и заговорщики чувствовали себя как рыба в воде, а решения сената играли важнейшую роль в жизни государства, прошли навсегда. Роль сената в делах империи была сугубо церемониальной, действия сенаторов, как и они сами, играли второстепенную роль в завоевании и осуществлении власти. Некоторые из них были богатыми людьми и могли сделать успешную политическую карьеру {31} . Однако и в этом случае имелось серьезное ограничение. Карьера сенаторов, cursus honorem, в эпоху поздней империи носила чисто гражданский характер, исключая занятия командных должностей в армии, что не давало возможности сенаторам сделать решающий шаг к обретению императорской власти, которая, как мы видели, обычно доставалась полководцам. Памятные записки сенаторов отправлялись императору для ознакомления (он, конечно, читал их…), императорские распоряжения держали сенат в курсе важнейших вопросов (зачитывать их было немалой честью, и Симмаху она выпадала несколько раз), и сенат мог делать императору представления через послов по поводу частных вопросов, касавшихся отдельных сенаторов. Но активного участия в политике он не принимал, и особого пиетета к его мнению не испытывали, за исключением тех случаев, когда речь заходила об определении размеров ежегодных «добровольных» выплат в имперскую казну. В сенате было много богатых людей, которые платили немало налогов и могли наслаждаться крупными успехами в карьере, но в целом он более не являлся важным участником политической борьбы.

Ничего удивительного, что принадлежность к этому сословию постепенно теряла свое значение. К началу IV в. сенаторы (их называли viri clarissimi, т. е. выдающиеся мужи) обладали уникальным статусом. Они были освобождены от обязанности состоять в советах других городов, имели финансовые и юридические привилегии. В течение IV в. произошел ряд изменений, в результате чего ситуация стала иной. Прежде всего императоры медленно, но верно продвигали многочисленных чиновников по социальной лестнице, все больше приближая их к статусу сенаторов. Поначалу это делалось понемногу, но в 367 г. Валентиниан провел большую реформу должностей. Она выравнивала и систематизировала все возможные признаки общественного положения, которых могли добиться чиновники и военные. В рамках этой системы единственной целью становилось достижение ранга clarissimus. С этого момента и до конца столетия произошло его обесценивание ввиду большого числа должностей, обеспечивавших этот ранг. Шесть тысяч высших чиновников империи в 400 г. занимали такие должности, которые обеспечивали сенаторский ранг во время пребывания на них или в отставке. Старинные сенаторские фамилии Рима стали терять свое исключительное положение в обществе. Хуже того, большое число новых clarissimi было необходимо императорам (чтобы было чем жаловать) для разделения сенаторского сословия и создания двух высших классов — illustres и spectabiles, доступ в которые в общем и целом мог быть не столько по рождению, сколько в зависимости от активной бюрократической деятельности. Примерно в то же время, между 330 г. и концом столетия, императоры один за другим принимали меры по созданию другого сената, равноценного существующему, в новой столице на Востоке, в немалом числе выдвигая новых людей, нотакже и перемещая некоторых прежних сенаторов для постоянного пребывания на Востоке.

Между 250 и 400 г. высокородные римские сенаторы увидели, что их позиции значительно ослабели в результате появления многочисленного сенаторского класса, равно как и медленного, но верного возвышения аналогичного органа в Константинополе.

Итогом этих процессов стало возникновение политического мира, который Юлий Цезарь не узнал бы. Первый среди равных стал дарованным свыше правителем того, что некоторые историки назвали «империей наизнанку» из-за приграничного расположения ее новых столиц, обычно действовавшим по меньшей мере вместе с одним соправителем равного статуса и обладавшим широкими полномочиями в различных сферах деятельности. Римская бюрократия стала новой аристократией, оттеснив лишенный власти над армией и остававшийся во все большей изоляции римский сенат. Эти процессы позволяют понять также, почему Симмаху и его товарищам по посольству пришлось добираться до Трира, когда они ехали, везя золото, в поисках императора Валентиниана. Для них эти изменения вызвали к жизни еще один вопрос наибольшей важности. Римский мир во времена Цезаря был столь же обширным, но не возникало нужды в двух императорах или таком широком разделении надзорных и властных полномочий, чтобы предотвратить узурпацию или мятеж. Что же, таким образом, изменилось с 50 г. до н. э. по 369 г. н. э.? Чтобы найти ответ на этот вопрос, нам следует повнимательнее присмотреться к конечному пункту путешествия, предпринятого посольством Симмаха, — городу Триру, ставке римского командования на рейнской границе.

В начале своей истории Трир, расположенный у стратегически важного брода через реку Мозель в сердце страны когда-то враждебного племени треверов, являлся римской военной базой. Город, который увидели Симмах и его товарищи по посольской миссии зимой 368/69 гг., однако, представлял собою не военный лагерь, но многолюдную и богатую твердыню Romanitas (римского духа) в римских владениях на Рейне. Если послы приближались к городу с запада, то они должны были проехать через Porta Nigra, «Черные Ворота», великолепный образец римских сооружений такого рода, до сих пор стоящий на территории бывшей империи. Окруженные современными зданиями, они до сих пор производят впечатление. В IV в. они поражали воображение еще больше. Сначала мы видим железную подъемную решетку, затем, если поднять ее, мы попадаем во внутренний двор, после чего идем через собственно ворота. По обе стороны стоят четырехэтажные башни со сводчатыми галереями, откуда защитники готовы были засыпать метательными снарядами любого противника, который окажется в западне между подъемной решеткой и воротами. Эти ворота обязаны тем, что уцелели, праведнику X в., который сделал из них свою обитель. Поэтому в конечном счете они превратились в церковь, тогда как остальные стены и ворота римского города были разобраны на строительные материалы. Во времена Симмаха ворота были встроены в стену в 6 м высотой и 3 м шириной. Она окружала город площадью в 285 га. Другие мощные ворота господствовали над мостом через Мозель, давно заменившим старый брод и изображенным на золотом медальоне в IV в., выбитом в Трире.

Внутренняя часть города производила не меньшее впечатление. В начале IV в. вся северо-восточная часть его была превращена в административный и церемониальный центр императорской власти втех краях. Начиная с 310-х гг. работы велись различными членами династии Константина, затем, когда скончался последний представитель оной, их продолжили уже ее преемники, с нею не связанные. Дворец, собор и цирк с расположенными там, возможно, личными императорскими банями (т. н. Kaiserthermen) являлись теперь главными сооружениями этой части города. Многие позднеримские имперские церемонии происходили в цирке, и подземные переходы вели из дворца в императорскую ложу амфитеатра. План первого этажа собора, который, согласно литературным источникам, возвели в 360-х гг., удалось выяснить в результате раскопок, проведенных после Второй мировой войны. Над поверхностью земли еще и сейчас можно видеть остатки бань и более или менее сохранившейся базилики — большого императорского помещения для аудиенций. Как и Porta Nigra, она уцелела потому, что в средневековый период превратилась в церковь и теперь одиноко возвышается посреди транспортного потока {32} .

Но вернемся в IV в. По бокам базилики находились портики и покои дворца, и в таком виде она производила впечатление — 67 м в длину, 27,5 м в ширину и 30 м от пола до потолка и могла бы дважды вместить в себя Porta Nigra. Базилика представляет для нас особый интерес, поскольку именно там Симмах и его товарищи по посольству преподнесли в дар императору Валентиниану золото, привезенное из Рима. Первоначально здание было покрыто белой штукатуркой, в современном состоянии оно имеет однотонную окраску — как внутри, так и снаружи, но в IV в. дело обстояло иначе. Пол был выложен из белых и черных плиток, составлявших геометрический орнамент, мраморная облицовка тянулась от пола к окнам, а ниши указывают на то, что у стен стояло множество статуй. Послы должны были вступить в это роскошное здание через главные ворота с юга, чтобы увидеть императора напротив себя в дальнем конце собора в апсиде. Обычно место, где находился император, отделялось от остальной части помещения для аудиенций покрывалом, сквозь которое можно было различить очертания великого и всемилостивого. Во время особо важных церемоний, таких как подношение коронного золота, оно, однако, отдергивалось. Гражданским и военным чинам при дворе полагалось стоять вдоль стен зала, выставляя напоказ свои пышные одеяния и выстроившись в соответствии со строгим порядком старшинства, установленным Валентинианом пару лет назад. Во всем чувствовались великолепие и стройность, и взоры неизбежно устремлялись на персону императора. Затем следовала короткая речь, и на этом дело заканчивалось {33} . Послы могли удалиться.

Но Симмах остался, проведя в Трире и его окрестностях остаток года. Он потратил немало времени, чтобы изучить город, его обитателей и сельскую округу. Не мог не обратить на себя внимание глубоко римский дух Трира, давно укоренившийся в нем. Новые имперские сооружения оказались построены на земле уже вполне римского города. Сразу за воротами, которые вели к мосту через Мозель, на восточной стороне, находился один из двух крупнейших банных комплексов в западной империи за пределами Рима, так называемые «Варварские термы» (другими были «Императорские термы»). Это огромное сооружение с портиками, внутренним двором, холодной, теплой и горячей ваннами и гимнасием было построено во второй четверти II в. н. э. и продолжало активно функционировать, когда сюда прибыл Симмах. Стоявшие рядом муниципальные здания образовывали форум, судебное присутствие, место заседаний городского совета. Это был центр общественной жизни города, много раз перестраивавшийся, однако первое общественное здание возвели еще в I в. н. э. Примерно в это же время город обзавелся амфитеатром; построенный на восточном склоне холма, напротив бань, он был больше, чем сохранившиеся римские амфитеатры в Арле и Ниме в современной Франции. Прямо к юго-западу от амфитеатра, в так называемом Альтбахтале, находилось приблизительно пятьдесят храмов, образовывавших самый значительный храмовый комплекс в западной империи. Кроме того, известно, что где-то здесь находился храм (правда, он не обнаружен), посвященный верховному римскому божеству — Юпитеру Наилучшему и Величайшему (Iuppiter Optimus Maximus). Позднее в Трире появился театр, а в III в. и водопровод: здесь построили двенадцати километровый акведук, проходивший через долину Рувера к холму за городом, чтобы обеспечивать водой его фонтаны и канализацию. С начала II в. н. э. Трир стал по-настоящему римским городом и продолжал развиваться.

Подобные изменения происходили не только в Трире. По всей Северной Галлии появлялись города. То же самое можно наблюдать в Британии, Испании, Северной Африке, на Балканах, в Малой Азии, в краях Плодородного Полумесяца {34} . Появившиеся на месте греческих, многие такие города существовали в Средиземноморье уже в эпоху римских завоеваний. Возникали они в разных местах и в I в. н. э. С известным опозданием нечто подобное происходило в Британии приблизительно во II в. Число таких городов варьировало в зависимости от региона, и если отклониться от средиземноморского хинтерланда, то это явление становится уже относительно редким. Однако распространенность этих изменений не следует недооценивать. Если бы дух Цезаря появился в тех краях, куда добралось посольство Симмаха, он был бы поражен. В его время в Северной Европе попадались лишь разрозненные крепости местных племен на холмах, многочисленные сельские усадьбы и отдельные римские лагеря. Теперь здесь почти повсюду господствовал римский сельский пейзаж, города стали административной опорой империи. Для римлянина город был чем-то большим, чем просто урбанистическая единица: он владел и управлял зависимой сельской округой. К IV в., за некоторыми исключениями, империя в административном отношении состояла из своего рода мозаики — территорий городов, каждый из которых управлялся советом (curia) декурионов (известных также как curiales) {35} .